Роберт Шекли 
Координаты чудес

«Координаты чудес»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб., М.; 2014
ISBN 978-5-389-08056-0
Аннотация

Что там ни говори, а Шекли сделал для нашего отечественного читателя много больше, чем для американского. Когда в середине 60-х его рассказы пробили железный занавес, мы вдру с удивлением узнали, что фантастика может быть веселой не только в странах победившего социализма, но и на загнивающем Западе. То есть Шекли нам показал, что американцы такие же улыбчивые люди, как мы, и ничто человеческое им тоже не чуждо, включая смех.
В сборник включены произведения, давно ставшие классикой. А что значит «классика»? Это когда поколение за поколением читает их и получает радость.

Роберт Шекли
Кординаты чудес

Кординаты чудес

«Ax, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога.»
Ф.Ницше. «Так говорил Заратустра»

Часть I. Отбытие

Глава 1

День был на редкость бестолковый. Придя в контору, Том Кармоди чуточку пофлиртовал с мисс Гиббон, позволил себе возразить самому мистеру Уэйнбоку и добрых пятнадцать минут обсуждал с Блэкуэллом шансы футбольной команды «Гиганты». В конце же дня он яростно заспорил с мистером Зейдлицем — яростно, но совершенно не разбираясь в сути дела — об истощении природных ресурсов страны и беспощадном натиске разрушительных факторов, таких как совместное обучение, армейская инженерная служба, туристы, огненные муравьи, а также издатели дешевого чтива. Все они (так он утверждал) в той или иной степени ответственны за порчу ландшафта и за уничтожение последних милых уголков нетронутой природы.
- Ну-ну, Том, — сказал язвительный Зейдлитц. — Неужели это и в самом деле вас беспокоит?
И впрямь…
А мисс Гиббон, привлекательная, с аккуратненьким подбородочком, вдруг сказала:
- О, мистер Кармоди, я считаю, что вы не должны говорить такое.
Что он говорил такого и почему не должен был говорить — Кармоди так и не мог припомнить. И грех остался на его совести, неосознанный и неотпущенный.
А его начальник, пухленький и мягкий мистер Уэйнбок, неожиданно сказал:
- Послушайте, Том, а ведь в ваших словах, кажется, что-то есть. Я об этом подумаю.
Кармоди, однако, уже сам понял, что ничего особенного в его словах не было и думать об этом не стоило.
Высокий насмешливый Джордж Блэкуэлл, который умел говорить, не двигая верхней губой, и тот сказал:
- Думаю, вы правы, Кармоди, честное слово! Если они переведут Босса со свободной защиты на край, мы увидим настоящий пас А Кармоди, после дальнейших размышлений, пришел к выводу что это ничего не изменит.
Кармоди был спокойным человеком, с юмором преимущественно меланхолическим. Его лицо как нельзя лучше соответствовало характеру. Рост и мнение о себе — чуть выше среднего. Убеждения его были шатки, зато намерения — всегда самые лучшие. Пожалуй, у него была склонность к унынию. Впрочем, оно легко сменялось вспышками возбуждения, то есть он был циклотимиком. Рослые остроглазые мужчины с предками-ирландцами, как правило, циклотимики, особенно после тридцати.
Он прилично играл в бридж, хотя и недооценивал свое мастерство. Считал себя атеистом, но больше по инерции, чем по убеждению.
Его воплощения, с которыми он ознакомился в Зале Кармы, были сплошь героическими. Родился он под знаком Девы при управлении Сатурна, находившегося в Доме Солнца. Уже одно это говорило о его незаурядности. Но человек остается человеком: предсказуем и непостижим одновременно. Шаблонное чудо!
Кармоди покинул контору в 5.45 и сел в метро. Там его толкали и мяли другие страдальцы. Умом он сочувствовал им, но боками остро ненавидел.
Он вышел на 96-й улице и прошел несколько кварталов пешком до своей квартиры на Вест-Энд-авеню. Швейцар весело приветствовал его, лифтер одарил дружеским кивком. Кармоди отпер дверь, вошел внутрь и лег на кушетку. Жена его проводила отпуск в Майами, поэтому он мог безнаказанно возложить ноги на мраморный столик.
Мгновение спустя раздался удар грома, и в комнате полыхнула молния. Непонятно зачем схватившись за горло, Кармоди приподнялся. Гром громыхал несколько секунд, затем вострубили трубы. Кармоди поспешно убрал ноги с мраморного столика. Трубы смолкли, их сменили бравурные звуки волынки. Снова вспыхнула молния, и в ее сиянии возник человек.
Человек, одетый в золотистый плащ и оранжевые брюки в обтяжку, был среднего роста, коренаст и светловолос. Лицо как лицо, но без ушей. Он сделал два шага вперед, остановился, сунул руку в пустоту и выдернул оттуда свиток, изрядно порвав его при этом. Откашлявшись (звук напоминал бренчание испорченного шарикоподшипника), он сказал:
- Приветствия!
Кармоди не ответил: от неожиданности он онемел.
- Мы приходить, — сказал пришелец, — как неожиданный ответчик невыразимой жажды. Ваших. Другие люди? Нет, не так!
Буду это?
Пришелец ждал ответа. Кармоди доказал себе только ему одному известными способами, что все это происходит именно с ним и на самом деле. И спросил, как и полагается, когда все происходит на самом деле:
- Бога ради, что это значит?
Улыбаясь, пришелец сказал:
- Это для вас, Кар-Мо-Ди. Из сточной канавы «того, что есть» вам досталась малая, но замечательная порция «того, что может быть». Веселье, нет? Уточняю: ваше имя ведет к остальному. Случайность реабилитирована снова. Розоворукая Неопределенность хохочет во весь рот, а дряхлое Постоянство снова заперто в Пещере Неизбежности. Разве это не причина для? А почему вы не?
Кармоди встал, совершенно успокоившись. Неведомое перестанет быть страшным, когда оно становится назойливым. (Посланец, разумеется, это знал.) — Кто вы? — спросил Кармоди.
Пришелец понял вопрос, и его улыбка погасла. Он пробормотал себе под нос: «Туманно мыслящие извилины! Опять неверно обработали меня! Я мог уклониться, вплоть до смертельного исхода даже! Неужели они не могут прицелиться без ошибки? Ничего, я переработаюсь, переделаюсь, приспособлюсь…» Он прижал пальцы к голове и погрузил их вглубь сантиметров на пять. Пальцы затрепетали, будто он играл на крошечном пианино. И тотчас пришелец превратился в коротышку, лысого, в измятом костюме, с набитым портфелем, зонтиком, тростью, журналом и газетой.
- Так правильно? — спросил он. И сам себе ответил: — Да, вижу. В самом деле, я должен извиниться за неряшливую работу нашего Центра Уподобления. Только на прошлой неделе я появился на Сигме IV в виде гигантской летучей мыши с Уведомлением в пасти. И тут же увидел, что мой адресат из породы водяных лилий. А двумя месяцами раньше (я употребляю местные эквиваленты времени) при миссии на Фагму Старого Мира эти дураки из Уподобления оформили меня в виде четырех дев, тогда как правильная форма, очевидно…
- Я не понимаю ни единого слова, — прервал его Кармоди. — Будьте добры, объясните, что это все значит.
- Конечно, конечно, — сказал пришелец. — Но позвольте мне проверить местные термины. — Он закрыл глаза, потом открыл снова. — Странно, очень странно, — пробормотал он. — Из ваших слов, фигурально говоря, не складывается склад для моей продукции. Но кто я, чтобы осуждать? Неточности могут быть эстетически приняты. Все это дело вкуса.
- Что это значит? — переспросил Кармоди грозным басом.
- Это Интергалактическая Лотерея, конечно. И вы, сэр, выиграли главный приз, конечно. Изложенное соответствует моей внешности, разве нет?
- Нет, не соответствует, — сказал Кармоди. — И я не знаю, о чем вы толкуете.
Сомнение скользнуло по лицу чужестранца и тут же исчезло, словно его резинкой стерли.
- Вы не знаете? Ну, конечно! Вы, полагаю, потеряли надежду на выигрыш. И постарались забыть, чтобы избежать волнений. Какое несчастье, что я пришел во время вашей умственной спячки! Но никакого вреда вам не причинят, уверяю вас. Документы у вас под рукой? Боюсь, что нет. Тогда я объясню. Вы, мистер Кармоди, выиграли приза Интергалактической Лотерее. Селектор Случайностей для Части IV, Класса 32 Жизненных форм вытянул ваш номер. Приз (очень красивый приз, уверяю вас) ожидает вас в Галактическом Центре.
Тут Кармоди обнаружил, что рассуждает примерно так:
«Либо я спятил, либо не спятил. Если спятил, значит это бред, и тогда я должен обратиться к психиатру. Но в этом случае я оказываюсь в идиотском положении, ибо во имя смутных доводов рассудка пытаюсь отрицать то, что вижу и слышу. При этом в голове получается такая каша, которая только усугубляет помешательство; в конце концов моей несчастной жене придется положить меня в больницу.
С другой стороны, если я сочту этот бред реальностью, я тоже окажусь в больнице.
Если же я не сошел с ума и все происходит на самом деле, то это удивительная, единственная в своем роде случайность, приключение высшей марки. Очевидно (если это происходит на самом деле), во Вселенной есть существа, превосходящие людей по разуму. И эти существа устраивают лотереи, где имена выбираются по жребию. (Они имеют на это полное право. Не понимаю, почему лотерея не совместима с высшим разумом.) И, наконец, в этой предполагаемой лотерее выпало мое имя. Это большая честь: возможно, и Землю включили в лотерею впервые. В этой игре приз выиграл я. Такой приз может принести мне богатство, или почет, или женщин, или знания — словом, что-нибудь стоящее.
Учитывая все это, мне выгоднее поверить, что я не сошел с ума, пойти с этим джентльменом и получить приз. Если я ошибаюсь, я очнусь в больнице. Тогда я извинюсь перед врачами, признаю свои заблуждения и, возможно, выйду на свободу».
Вот так Кармоди рассуждал и к такому заключению пришел. Вывод не удивительный. Очень мало людей (за исключением безумных) предпочтут гипотезу безумия гипотезе сенсационной новинки.
Конечно в рассуждениях Кармоди были некоторые погрешности.
В дальнейшем они должны были довести его до беды. Но здесь можно сказать одно: хорошо еще, что Кармоди вообще рассуждал в таких обстоятельствах.
- Я плохо понимаю, что тут к чему, — сказал он Посланцу. — Есть какие-нибудь условия у моего Приза? Надо сделать что-нибудь или оплатить?
- Никаких условий, — сказал Посланец. — По крайней мере ничего достойного упоминания. Чистый Приз. Какой же Приз, если с условиями? Если вы принимаете его, вы должны отправиться со мной в Галактический Центр (а это путешествие само по себе стоит того, чтобы его совершить). Там вам вручат Приз. Затем, если захотите, вы сможете взять его с собой. Если вам понадобится помощь, чтобы вернуться, мы окажем вам всяческое содействие. Вот и все об этом.
- Меня это устраивает, — произнес Кармоди тоном Наполеона, одобрявшего диспозицию маршала Нея под Ватерлоо. — Как мы попадем туда?
- Вот так, — сказал Посланец. И потащил Кармоди в уборную, а оттуда — через трещину — в пространственно-временной континуум. все остальное было не труднее. За несколько секунд субъективного времени Кармоди и Посланец преодолели изрядное расстояние и оказались в Галактическом Центре.

Глава 2

Путешествие было кратким, заняв не более одного мгновения плюс микросекунду в квадрате, и бессобытийным, поскольку никаких фактов нельзя вместить в такой тонюсенький ломтик длительности. Поэтому после перехода, о котором нечего было сказать, Кармоди увидел вокруг себя широкие площади и диковинные строения Галактического Центра.
Он просто стоял спокойно и смотрел. Принял к сведению, между прочим, что над головой у него три тусклых карликовых солнца. Заметил деревья, которые бормотали невнятные угрозы зеленоперым птицам. Заметил и другие вещи, которые не сумел запомнить из-за недостатка земных аналогий.
- Ой-ой! — вымолвил он наконец.
- Простите, не понял, — переспросил Посланец.
- Я сказал «ой-ой».
- О! А мне послышалось «ой».
- Нет, я сказал «ой-ой».
- Теперь понятно, — сказал Посланец слегка раздраженно. — Ну и как вам наш Галактический Центр?
- Впечатляет, — признал Кармоди.
- И я так считаю, — небрежно заметил Посланец. — С таким расчетом его и строили. Правда на мой взгляд, он почти ничем не отличается от любого другого Галактического Центра. Архитектура, как видите (вы, наверное, примерно этого и ожидали), неоциклопическая, типичный административный стиль, лишенный каких-либо эстетических принципов. Внешний вид должен производить впечатление на избирателей.
- Что-то есть в этих плавающих в небе лестницах, — заметил Кармоди.
- Сценично, — согласился Посланец.
- И эти громадные здания…
- Да, конструктор удачно применил сочетание вывертывающихся кривых с исчезающими точками, — сказал Посланец тоном знатока. — А также использовал искривление времени, чтобы внушить благоговение. Довольно мило, по-моему. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что оформление вон той группы зданий целиком содрано на вашей планете — с выставки «Дженерал Моторс». Оно было признано выдающимся образчиком примитивного квазимодернизма: причудливость и изнеженность — его основные черты. А эти вспыхивающие огни перед Плавающим Мультинебоскребом — чистейшее галактическое барокко, функциональности в них никакой.
Кармоди никак не удавалось охватить все эти сооружения одним взглядом. Ему казалось, что, пока он смотрит на одно, другие меняют форму.
Он щурился и напрягал зрение, но здания продолжали таять и меняться. («Периферическая трансмутация, — пояснил Посланец. — Здешние обитатели прямо-таки ни перед чем не останавливаются».) — Ну а где же я получу мой Приз? — спросил Кармоди.
- Сюда, направо, — сказал Посланец и повел его между двумя башенными фантазиями к маленькому прямоугольному домику, спрятавшемуся за перевернутым фонтаном.
- Делом мы занимаемся здесь, — продолжал Посланец. — Последние исследования показали, что прямолинейная форма действует успокаивающе на синапсы многих организмов. И я горжусь этим зданием. Дело в том, что прямоугольник изобрел я.
- Черта с два, — сказал Кармоди. — Мы знаем прямоугольники испокон веков. И кто же, по вашему мнению, принес вам самый первый? — язвительно спросил Посланец.
- Мне кажется, что тут нечего изобретать.
- Как это нечего? — переспросил Посланец. — Это показывает, как мало вы знаете. Вы принимаете сложность за творческое самовыражение.
Знаете ли вы, что природа никогда не создавала правильный прямоугольник? Квадрат — очевидная вещь, это ясно. И тому, кто не вникал в суть проблемы, может показаться, что прямоугольник вырастает из квадрата естественно. Нет и нет! На самом деле эволюционное развитие квадрата приводит к кругу.
Глаза Посланца затуманились. Спокойным и отрешенным голосом он сказал:
- Я всегда чувствовал, что возможно иное развитие идеи квадрата. Я рассматривал его так и сяк. Эта сводящая с ума тождественность ставила меня в тупик. Равные стороны, равные углы.
Некоторое время я экспериментировал с углами. Так появился первый параллелограмм, но я не считаю его большим достижением. Я изучал квадрат. Правильность приятна, но не сверх меры. Как же изменить это изнуряющее мозг однообразие, сохранив все же явственную периодичность? И однажды решение пришло ко мне! В какой-то внезапной вспышке озарения я понял, что нужно сделать.
Менять длину параллельных сторон — вот и все, что требовалось. Так просто и так трудно! Дрожа, я попробовал. И когда это получилось, признаюсь, я сделался просто одержимым. Целыми днями и неделями я конструировал прямоугольники разного размера, разного вида, все правильные и все различные. Поистине я был рогом изобилия прямоугольников. То были потрясающие дни.
- Представляю себе, — сказал Кармоди. — Ну а позже, когда ваша работа была признана?
- Это тоже было потрясающе. Но прошли столетия, прежде чем мои прямоугольники начали принимать всерьез. «Это забавно, — говорили мне, — но когда новизна отойдет, что у вас останется? Останется несовершенный квадрат, больше ничего». Я страдал от непонимания. Но в конце концов мои взгляды победили. На сегодняшний день в Галактике имеется более 70 биллионов прямоугольных структур. И каждая из них ведет происхождение от моего первоначального прямоугольника.
- Ну и ну! — вздохнул Кармоди.
- Так или иначе, но мы на месте, — сказал Посланец. — Идите туда, направо. Сообщите требуемые данные и получите Приз.
- Спасибо, — сказал Кармоди.
Он вошел в комнату. В мгновение ока стальные ленты охватили его руки, ноги, талию и шею. Высокая мрачная личность с ястребиным носом и шрамом на левой щеке уставилась на Кармоди со странным выражением: убийственное веселье сочеталось в нем с елейной печалью.

Глава 3

- Эй, в чем дело? — крикнул Кармоди.
- Итак', — изрекла мрачная личность, — опять преступник сам бежит на плаху. Смотри на меня, Кармоди! Я твой палач. Ты заплатишь сейчас за свои преступления против человечества и грехи против себя самого. И позволь добавить, что это лишь предварительное наказание, которое не будет зачтено при вынесении окончательного приговора.
Палач вытащил из рукава нож. Кармоди проглотил комок, застрявший в горле, и снова обрел членораздельную речь.
- Стойте! — закричал он. — Я здесь не для казни.
- Знаю, знаю! — успокаивающе сказал палач, глядя вдоль лезвия на яремную вену Кармоди. — Что еще ты скажешь?
- Но это правда, — выкрикнул Кармоди. — Я думал, что получу Приз.
- Что? — переспросил палач.
- Приз, будьте вы прокляты. Приз! Спросите Посланца. Он привел меня получать Приз.
Палач пристально поглядел на него и отвернулся с видом невинной овечки. Он щелкнул выключателем на приборной доске.
Стальные ленты превратились в серпантин, черное одеяние палача — в белый костюм клерка. Нож стал авторучкой. На месте шрама появился жировичок.
- Все в порядке, — сказал без тени сожаления бывший палач. — Я же предупреждал их, что не следует объединять Департамент Мелких Преступлений и Бюро Лотерей. Но нет, меня не слушают. Им на руку, если бы я убил вас. Вот смеху-то было бы, правда?
- Мне было бы не до смеху, — сказал Кармоди дрожа.
- Ладно, нет смысла плакать из-за непролитой крови, — сказал Клерк. — Если бы мы принимали во внимание все обстоятельства, то вскоре исчерпали бы обстоятельства, необходимые чтобы все принимать во внимание… Да, о чем это я? Впрочем, неважно. Предложение правильно, даже если слова не верны. Ваш Приз где-то здесь.
Он нажал кнопку на своем пульте. В комнате тут же материализовалась массивная конторка, которая на миг повисла в воздухе на высоте двух футов от пола, а затем с грохотом упала. Клерк начал открывать ящики, вытаскивая бумаги, сэндвичи, листики копирки, регистрационные карточки и огрызки карандашей.
- Приз должен быть где-то здесь, — сказал он с оттенком отчаяния. Нажал на другую кнопку. Конторка исчезла вместе с пультом.
- Проклятье, нервы ни к черту, — воскликнул Клерк. Он сунул руку в воздух, что-то там нашел и нажал. Очевидно это была не та кнопка, поскольку на сей раз с предсмертным стоном исчез сам Клерк. Кармоди остался в одиночестве.
Он ожидал, беззвучно напевая про себя. Клерк возник снова; выглядел он не хуже, чем до своего неудачного эксперимента, если не считать синяка на лбу и некоторой грусти в глазах. Под мышкой он держал небольшой пакет в яркой обертке.
- Прошу прощения за задержку, — сказал он. — Ничего не получается сразу и как следует.
- Вам пришлось обежать всю Галактику? — пошутил Кармоди, намекая на общеизвестную сказку.
- Почему вы вообразили, что мы бегаем? — нахмурился Клерк. — Мы только вручаем.
- Знаю, — сказал Кармоди. — Но я полагал, что здесь, в Галактическом Центре…
- Вы, провинциалы, все одинаковы, — устало сказал Клерк. — Вы переполнены беспочвенными мечтами о порядке и совершенстве, которые не что иное, как идеализированные проекции вашей собственной неполноценности. Пора бы вам знать, что жизнь — это большая помойка и что всякий порядок имеет тенденцию нарушаться, а не наоборот; чем выше разум, тем больше сложностей он подмечает. Может вы слыхали о теореме Холджи: порядок есть самая примитивная и произвольная группировка объектов в хаосе Вселенной. И если разум и сила существа приближаются к максимуму, то его коэффициент контроля (выражаемый через произведение разума и силы и обозначаемый символом Инь) стремится к нулю, поскольку число объектов, подлежащих осмыслению и контролю, увеличивается в геометрической прогрессии, катастрофически опережая Понимание, растущее всего лишь в арифметической прогрессии.
- Я никогда не думал об этом, — вежливо сказал Кармоди. Но ему уже начала надоедать бойкость гражданских служащих Галактического Центра. На все у них был ответ, а по существу они просто не работали как следует, сваливая свои промахи на космические законы.
- Ну да, все это верно, — продолжал Клерк. — Ваша точка зрения (я позволил себе прочесть ваши мысли) хорошо обоснована. Как и все другие организмы мы используем разум, чтобы выявлять несоответствия. Но дело в том, что вещи всегда оказываются чуточку сложнее наших представлений о них. Справедливо и то, что мы не стремимся охватить их во всей полноте — делаем свое дело машинально и невнимательно, а иной раз даже ошибаемся. Важные документы лежат не на месте, машины барахлят, целые планетные системы выпадают из поля зрения. Но это легко объяснимо: как и всякие существа, наделенные свободой воли, мы подвержены влиянию эмоций. А что вы хотите? Кто-то же должен контролировать Галактику, иначе все полетит к чертям. Ведь галактики — это зеркальные отражения их обитателей: пока все и вся не способны управлять самими собой, необходим определенный внешний контроль. И кто же сделает это, если не мы?
- Разве вы не можете для этого построить машины? — спросил Кармоди.
- Машины!
- презрительно воскликнул Клерк. — У нас их хватает, причем довольно сложных. Но даже «лучшие из них похожи на ученых идиотов. Они хороши лишь для утомительно прямолинейных задач, вроде сооружения звезд или разрушения планет. Но поручите им что-нибудь трудное, например, утешать вдову, и они просто разлетятся на куски от натуги. Поверите ли, крупнейший компьютер нашего сектора, который запросто обустроит целую планету, не способен поджарить яичницу или сочинить мелодию, а в этике он разбирается хуже новорожденного волчонка. И вы хотите, чтобы такая штука командовала вашей жизнью?
- Конечно, нет, — сказал Кармоди. — Но неужели никто не смог построить машину, умеющую рассуждать и творить?
- Кто-то смог. — Клерк пожал плечами. — Но она была сконструирована так, чтобы учиться на собственном опыте, а это означает, что на пути к истине она обязательно совершает ошибки. Ее выпускают в различных вариантах, отличающихся формой и размерами. Очевидные недостатки этой модели, как оказалось, являются продолжением ее достоинств. Пока никому не удалось усовершенствовать базовую конструкцию, хотя пытались многие. Это оригинальное устройство называется «разумной жизнью».
Клерк улыбнулся самодовольной улыбкой творца афоризма. Кармоди захотелось щелкнуть его по курносому носику, вздернутому, как у мопса. Но он сдержался.
- Если вы закончили лекцию, — сказал он, — я хотел бы получить Приз.
- Как вам угодно, — сказал Клерк. — Если, конечно, вы уверены, что хотите получить его.
- А есть какие-нибудь причины, чтобы не хотеть?
- Конкретной причины нет, — сказал Клерк. — Есть только общее правило: если у вас появляется какая-то новинка, это всегда чревато последствиями.
- Я попытаю счастья, — улыбнулся Кармоди. Пусть будет Приз.
- Ну, хорошо, — сказал Клерк. Он вытащил из маленького заднего кармана большой блокнот и сотворил карандаш. — Итак, сначала мы должны заполнить карточку. Ваше имя Кар-Мо-Ди, вы с планеты 73С, системы ВВ454С252 Левого Квадранта Местной Галактической системы из LK по CD, и вы выбраны по жребию примерно из двух биллионов претендентов. Правильно?
- Вам это лучше известно, — сказал Кармоди.
- Так.., минуточку… — пробормотал Клерк, быстро листая страницы. — Я пропущу описание, поскольку вы берете Приз на свой страх и риск.
- Конечно, пропускайте, — согласился Кармоди.
- И затем есть еще раздел об Определении Съедобности, параграф о Взаимном Несоответствии Понятий между вами и Бюро Лотерей Галактического Центра, параграф о Безответственной Этике и, конечно, Определитель Предельных Сроков Наследования. Но все это стандартные правила; полагаю, вас они не смущают?
- Конечно, с какой стати? — сказал Кармоди, чувствуя, что голова у него идет кругом. Ему не терпелось посмотреть, как выглядит Приз Галактического Центра. И он страшно хотел, чтобы закончилась волокита.
- Очень хорошо, — сказал Клерк. — Теперь подпишитесь вот тут под текстом на мыслечувствительной полоске, и делу конец.
Не совсем понимая, что от него требуется, Кармоди подумал: «Да, я принимаю Приз на всех установленных для сего условиях». Низ странички порозовел.
- Спасибо, — сказал Клерк. Контракт самолично засвидетельствовал согласие. Примите поздравления, Кармоди, и вот ваш Приз.
Он вручил коробку в веселенькой обертке. Кармоди пробормотал благодарность и нетерпеливо принялся ее разворачивать. Но не успел из-за внезапного грубого вторжения. В комнату ворвался безволосый коротышка в сверкающей одежде.
- Ха!
- закричал он. — Я застал вас на месте преступления, клянусь клутенами! Вы что, на самом деле надеетесь удрать с ним?
Коротышка кинулся к Призу, но Кармоди поднял коробку над головой.
- Что вам нужно? — закричал он.
- Нужно?
Мне нужен Приз, что еще? Я Кармоди!
- Нет, вы не Кармоди, — сказал Кармоди. — Это я Кармоди.
Маленький человек остановился и поглядел на него с удивлением.
- Вы претендуете на то, что вы — Кармоди?
- Я не претендую. Я и есть Кармоди.
- Кармоди с планеты 73С?
- Я не знаю, что такое 73С, — сказал Кармоди. — Мы называем свою планету Землей.
Коротенький Кармоди уставился на него. Ярость на его лице сменилась сомнением.
- Земля? — переспросил он. — Не уверен, что слышал о такой. Она член Члзерианской Лиги?
- Нет, насколько мне известно.
- Может быть, она входит в Ассоциацию Независимых Планетовладельцев? Или в Звездный Кооператив Скеготайн? Или она принадлежит к Объединенному Планет-профсоюзу? Нет? А ваша планета вообще член какой-нибудь надзвездной организации?
- Думаю, что нет.
- Так я и знал, — воскликнул маленький Кармоди и обернулся к Клерку. — Посмотрите на него, идиот! Посмотрите на это существо, которому вы вручили мой Приз. Посмотрите на эти тупые свинячьи глазки, на его челюсти, на роговые отростки на концах его пальцев!
- Стойте! — прервал Кармоди. — Вы не имеете права оскорблять меня.
- Вижу, вижу, — согласился Клерк. — Действительно, не рассмотрел раньше. Никак не ожидал, что…
- Почему, черт побери? — закричал космический Кармоди. — Ведь любой сразу же сказал бы вам, что это существо не из 32-го класса жизненных форм. Факт налицо: этот тип даже близко не лежал возле 32-го класса. Он даже не дошел до галактического статуса! Вы — круглый идиот, вы вручили мой Приз какому-то ничтожеству, почти животному!

Глава 4

- Земля! Земля! — рассуждал коротенький Кармоди. — Теперь я припоминаю такое название. Недавно появилось сообщение об изолированных мирах и особенностях их развития. Земля упоминается там, как планета, населенная маниакально сверхпродуктивными видами жизни. Манипуляция веществом в самом отсталом варианте. Пытаются выжить за счет реаккумуляции собственных отбросов. Короче, нездоровое место. Думаю, что ее не включили во Всегалактический План из-за хронической Вселенской несовместимости. В будущем ее реконструируют и превратят в заповедник для нарциссов. Все стало ясно, что произошла трагическая ошибка. Обвинили в невнимательности Посланца — он не отрицал очевидного. Клерк же, напротив, стойко отстаивал свою невиновность, ссылаясь на уважительные причины, которые, впрочем, никто не уважил.
А Лотерейный Компьютер, который-то главным образом и напутал, один из всех, вместо того, чтобы извиняться и оправдываться, не только признал ошибку, но даже явно гордился ею.
- Я изготовлен, — объявил Компьютер, — с минимальными допусками. Я рассчитан на выполнение сложных и точных операций, допускающих не более одной ошибки на пять биллионов действий.
- Ну и что с того? — спросил Клерк.
- Вывод ясен: я запрограммирован на ошибку, и я выполнил то, на что запрограммирован. Вы должны запомнить джентльмены, что для машины ошибка имеет этическое значение, да-да, исключительно этическое. Идеальная машина невозможна, и любая попытка создать такую машину была бы богохульством. Во все живое, даже в ограниченно живую машину, обязательно встроена ошибка. Это один из несколько признаков, отличающих жизнь от детерминизма неживой материи. Сложные машины, вроде меня, занимают промежуточное положение между живым и неживым. Если бы мы никогда не ошибались, то были бы.., э-э.., неуместными, отвратительными и.., и бессмертными. Джентльмены, я смею утверждать, что погрешность — это наша форма служения тому, кто совершеннее нас, но не позволяет себе видимого совершенства. Если бы ошибка не была предусмотрена Верховным Программистом, то мы ошибались бы спонтанно, демонстрируя тем самым, что нам, как и живым существам, достались какие-то крохи свободы воли.
Все склонили головы, ибо Лотерейный Компьютер говорил о священных вещах. Галактический Кармоди смахнул слезу и сказал:
- Не могу возразить, хотя и не согласен. Право быть неправым — основное в космосе. Машина поступила высоконравственно.
- Спасибо, — скромно сказал Компьютер. — Я стараюсь.
- Но остальные, — продолжал Кармод, — просто дурака валяли.
- Это наше неотъемлемое право, — напомнил ему Посланец. — Делая глупости при выполнении своих обязанностей, мы тем самым поклоняемся Святой Ошибке. Это заслуживает смирения, а не презрения.
- Будьте так добры, избавьте меня от вашей сладкоречивой религиозности, — сказал Кармод. — А ты, — продолжал он, поворачиваясь к земному Кармоди, — ты слышал, что тут говорили? Уловил суть своим первобытным умишком?
- Я понял, — кратко ответил Кармоди.
- Теперь ты знаешь, что этот Приз принадлежит мне, он мой по праву. Итак, сэр, я вынужден вас просить и я вас прошу передать его мне.
Кармоди был уже склонен к тому, чтобы согласиться. Он устал от своего приключения и не чувствовал непреодолимого желания отстаивать Приз. Ему хотелось домой, хотелось сесть и обдумать все, что случилось, часок соснуть, выпить чашечку кофе, выкурить сигарету.
Конечно, приятно было бы и Приз удержать, но, кажется, игра не стоила свеч. И Кармоди был готов уже передать коробку, как вдруг услышал приглушенный шепот:
- Не делай этого!
Кармоди быстро огляделся и понял, что голос исходит из коробки в веселенькой обертке. Говорил сам Приз.
- Ну-ну, давай же, — настаивал Кармод. — Не тяни. У меня неотложные дела.
- К черту его и его дела, — прошептал Приз. — Я твой Приз. Нет никаких оснований отдавать меня.
Пожалуй, теперь все выглядело в ином свете. Кармоди уже готов был отдать Приз, ему не хотелось ввязываться в хлопоты в чуждом неведомом мире. И он уже протянул было руку, когда Кармод опять раскрыл рот:
- Отдай его сию же минуту, ты, слизняк бесформенный! — закричал он. — Давай быстренько и изобрази извинение на своей примитивной физиономии, а не то я вышибу из тебя это упрямство!
Кармоди сжал челюсти и отдернул руку. Слишком долго его тут оскорбляли. Он не мог уступить, хотя бы из самоуважения.
- Пошел к черту, — сказал он, невольно повторяя слова Приза.
Космический Кармод понял, что выбрал неверную тактику. Он позволил себе большую роскошь: гнев и насмешки, если даешь им выход за пределами своей уединенной звукоизолированной пещеры, обычно обходятся слишком дорого. Вот и сейчас, поиграв словами, он упустил свой шанс на выигрыш. Чувства завели его слишком далеко — приходилось идти на попятную.
- Прошу простить мой воинственный тон, — сказал он. — Моя раса склонна к самовыражению, принимающему порой разрушительные формы. В том, что вы принадлежите к низшим существам, вашей вины нет. Я не хотел оскорбить вас.
- Ладно, все в порядке, — сказал Кармоди вежливо.
- И вы отдадите мой Приз?
- Нет, не отдам.
- Но, дорогой сэр, это же мой Приз. Его выиграл я, и по всей справедливости…
- Приз не ваш, — заявил Кармоди. — Мое имя было выбрано законными властями, а именно Лотерейным Компьютером. Полномочный Посланец принес мне извещение, и Клерк, официальное лицо, вручил мне этот Приз. Итак, все ответственные распорядители, а также и сам Приз, считают меня законным получателем.
- Ну, детка, ты и сказанул, — шепнул Приз.
- Но, дорогой сэр! Вы же сами слышали, Компьютер признал свою ошибку! И по вашей собственной логике…
- Это утверждение нужно сформулировать иначе, — сказал Кармоди. — Компьютер вовсе не признал ошибку ошибкой, сиречь актом беспечности и недосмотра. — Он признался в ошибке, которая совершена умышленно и благоговейно. Означенная ошибка, по его собственному утверждению, была предусмотрена, тщательно запланирована и скрупулезно рассчитана во имя эстетических и религиозных идеалов, внушающих всяческое уважение.
- Да этот тип спорит не хуже самого Борка, — пробурчал Кар-мод. — Тот, кто не знает его, как следует, может даже подумать, что это истинный разум, а не тупое механическое копирование заученных образцов. Однако, я воспользуюсь этим же оружием, и писклявый тенор его отговорок потонет в мощном басе неопровержимой логики!
Кармод повернулся к Кармоди и заявил:
- Допустим, что машина ошиблась преднамеренно, на чем и основана ваша аргументация. Но вы приняли приз и тем самым поставили в этом деле точку. Удерживать приз дальше — значить превращать оплошность в законную награду, а двойное благочестие, как известно, становится богохульством.
- Ха!
- воскликнул Кармоди, увлеченный духом спора. — Чтобы доказать свою правоту, вы рассматриваете ошибку не во всей ее полноте, а как некий мгновенный акт. Очевидно, что это не так. Ошибка существует только в своих последствиях — лишь они и придают ей значение. Не увековеченная ошибка вообще не может считаться ошибкой. Поправимая и безрезультатная ошибка — это самый что ни на есть верный признак поверхностного благочестия. По-моему, так лучше вообще ее не совершать, чем подменять ханжеским лицемерием! А еще я вот что скажу: для меня не такая уж потеря отдать этот Приз, потому, что я даже не знаю его ценности. Но это огромная потеря для благочестивой машины, этого скрупулезно законопослушного Компьютера, который, проходя сквозь бесконечный ряд пяти биллионов правильных действий, терпеливо ожидал возможности проявить свое Богом данное несовершенство.
- Слушайте!
Слушайте! — вскричал Приз. — Браво! Ура! Хорошо сказано! Совершенно правильно и неопровержимо!
Кармоди скрестил руки на груди, глядя на смущенного противника. Он был очень горд собой. Не так уж плохо для человека с Земли, попавшего в Галактический Центр без всякой подготовки! Встречающиеся там высшие жизненные формы совсем не обязательно должны быть разумнее людей. По галактическим меркам разум ценится не выше, чем длинные когти или крепкие копыта. А инопланетные существа и впрямь обладают множеством способностей — и на словах, и на деле. Некоторые, например, могли заговорить руку человека, внушить, что она оторвалась. Оказываясь лицом к лицу с обладателями таких талантов, люди Земли испытывали глубокую неполноценность, бессилие, несоразмерность и никчемность. А поскольку эти ощущения подтверждаются в Галактике на каждом шагу, возникшая психическая травма постоянно усиливается. Результатом чаще всего является психомоторное торможение и прекращение всякой активности за исключением чисто рефлекторных процессов. Такое развитие событий можно предотвратить, только изменив всю природу Вселенной, что, конечно, не очень практично. Таким образом, посредством своей безрассудной контратаки Кармоди избежал страшной опасности, нависшей над его рассудком.
- Ты складно говоришь, — неохотно признал Кармод. — Но Приз будет моим.
- Не будет!
Глаза чужака зловеще сверкнули. Клерк и Посланец тут же разбежались по углам, а Компьютер, пробормотав: «Неумышленная ошибка ненаказуема», быстро выкатился из комнаты. Кармоди не отступил, поскольку отступать ему было некуда. Приз прошептал: «Смотри в оба», и сжался в кубик со стороной не более дюйма.
Из ушей Кармода раздался гул, над головой вспыхнул фиолетовый нимб. Он поднял руки, и с кончиков его пальцев полетели капли расплавленного свинца. Он угрожающе шагнул вперед, и Кармоди невольно зажмурился.
И ничего не произошло. Кармоди открыл глаза.
За это мгновение Кармод, очевидно, передумал и разоружился. На его губах играла вежливая улыбка.
- По зрелом размышлении, — сказал он лукаво, — я решил отказаться от своих прав. То, что предвидишь, осуществляется не сразу, особенно в такой неорганизованной Галактике, как наша. Мы можем встретиться, а можем и не встретиться, Кармоди. Не знаю, что для вас лучше. Прощайте, Кармоди, счастливого вам пути.
С этим, зловеще прозвучавшим пожеланием Кармод исчез. Кармоди нашел его манеры странными, но весьма впечатляющими.

Часть II. Куда?

Глава 5

- Ну и ладно, — сказал Приз. — Будь, что будет. Надеюсь, мы в последний раз видели этого урода. Пошли к тебе домой, Кармоди!
- Прекрасная мысль, — охотно согласился Кармоди. — Посланец, я хочу домой!
- Вполне естественное желание, — сказал Посланец. И вполне реалистичное. Я сказал бы даже, что вам следует отправиться домой — и как можно скорее.
- Ну так и отправьте меня.
Посланец покачал головой.
- Это не мое дело. Я обязан был только доставить вас сюда.
- Чье же это дело?
- Ваше собственное, Кармоди, — сказал Клерк.
Кармоди почувствовал, что тонет. Он начал понимать, почему Кармод так легко отступился.
- Послушайте, — взмолился он, — мне совестно затруднять вас, но я действительно нуждаюсь в помощи.
- Хорошо, — сказал Посланец. — Давайте координаты вашего дома, и я доставлю вас.
- Координаты? Понятия не имею о координатах. Моя планета называется Землей.
- Пусть Земля, пусть Зеленый Сыр, безразлично. Если хотите, чтобы я вам помог, нужны координаты.
- Но вы же там были! Вы же прибыли на Землю и оттуда доставили меня…
- Вам это только показалось, — терпеливо пояснил Посланец. — На самом деле я отправился в точку, координаты которой дал мне Клерк, а он получил их от Лотерейного Компьютера. В той точке были вы, и я привел вас сюда.
- А вы можете доставить меня назад по тем же координатам?
- Могу, и с величайшей легкостью, но вы там ничего не найдете. Галактика, знаете ли, не статична. В ней все движется — и каждый предмет со своей скоростью и по своему пути.
- А вычислить по этим координатам теперешнее положение Земли вы можете? — спросил Кармоди.
- Я не могу даже сложить столбика цифр, — гордо сказал Посланец. — Мои таланты лежат в другой области.
Кармоди повернулся к Клерку:
- Тогда, может быть, вы? Или Лотерейный Компьютер?
- Я тоже не силен в сложении, — отмахнулся Клерк.
- А я складываю великолепно, — объявил Компьютер, снова вкатываясь в комнату. — Номой функции ограничены отбором выигравших в Лотерее и определением их местонахождения в пределах допустимой ошибки. Ваше местонахождение я установил (сейчас вы здесь). Следовательно интересная теоретическая работа по определению текущих координат вашей планеты мне запрещена.
- Может сделаете одолжение? — взмолился Кармоди.
- На одолжения не запрограммирован, — ответил Компьютер. — Найти вашу планету для меня так же невозможно, как поджарить яичницу или разделить Новую на три равные части.
- Но хоть кто-нибудь мне поможет?
- Не отчаивайтесь, — сказал Клерк. — Есть «Служба Помощи Путникам», она все организует в единый миг. Я сам вас туда доставлю. Дайте им координаты вашего дома, и они все сделают.
- Но я их не знаю!
Все опешили, на какое-то время лишившись дара речи. Первым пришел в себя Посланец:
- Кто же может знать ваш адрес, если вы и сами-то его не знаете? Эта Галактика, может, и не бесконечна, но все-таки она достаточно велика. Существо, не знающее своего Местожительства, не должно выходить из дома.
- Тогда я этого не знал, — сказал Кармоди.
- Вы могли спросить.
- Мне и в голову не приходило… Слушайте вы должны мне помочь. Неужели так трудно выяснить, куда передвинулась моя планета?
- Это невероятно трудно, — сказал Клерк. — «Куда» — только одна из трех необходимых координат.
- А какие же две другие?
- Еще нам нужно знать «Когда» и «Которая». Мы называем их «Три К» Местожительства.
- Какая разница, называйте хоть Зеленым Сыром, — внезапно взорвался Кармоди. — Как находят дорогу домой другие существа?
- Они используют свой наследственный инстинкт гнезда, — сказал Посланец. — Между прочим, вы уверены, что у вас его нет?
- Не знаю, — ответил Кармоди.
- Откуда у него инстинкт гнезда? — вставил Приз негодующе. — Парень ведь никогда не покидал родной планеты! У него такой инстинкт просто не мог развиться.
- Справедливо. — Клерк устало вытер лицо. — Вот что получается, когда имеешь дел с низшими формами жизни. Будь проклята эта машина и ее благочестивые ошибки!
- Только одна на пять биллионов, — сказал Компьютер. — Честное слово, я не требую слишком многого.
- Никто вас не обвиняет, — вздохнул Клерк. — Собственно говоря, никто никого не винит. Но нам нужно решить, что с ним делать. — Большая ответственность! — вздохнул Посланец.
- Конечно, — согласился Клерк. — А может прикончить его и дело с концом?
- Эй-эй! — крикнул Кармоди.
- О’кей, я согласен, — сказал Посланец.
- Что вам о'кей, то и мне О’кей, — присоединился Компьютер.
- Я не в счет, — сказал Приз. — Я пока еще не во всем разобрался, но в самой идее мне чудится что-то неправильное.
Кармоди произнес страстную речь о том, что он не хочет умирать и не должен быть убит. Он взывал к лучшим чувствам своих судей и принципу честной игры. Но его заявление было признано пристрастным и вычеркнуто из протокола.
- Придумал!
- неожиданно сказал Посланец. — Что вы скажете об альтернативном решении? То есть, давайте не убивать его. Давайте искренне и в полную меру наших сил поможем ему вернуться домой, живым и невредимым, в здравом уме и твердой памяти.
- Это мысль, — согласился Клерк.
- Таким способом, — продолжал Посланец, — мы явим образец величайшего милосердия, тем более бесценного, поскольку оно будет напрасным, так как, по всей видимости, наш клиент все равно по дороге будет убит.
- И поспешим, — сказал Клерк, — если не хотим, чтобы его убили у нас на глазах, прежде, чем мы кончим этот разговор.
- А в чем дело? — встревожился Кармоди.
- Я все тебе потом объясню, — прошептал Приз. — Если, конечно, у тебя будет это «потом». А если найдется еще время, я расскажу тебе потрясающую историю о себе самом.
- Приготовьтесь, Кармоди! — воззвал Посланец.
- Я готов, — сказал Кармоди. — Надеюсь.
- Готов или нет, отчаливай!
И Кармоди отчалил.

Глава 6

Возможно, впервые в истории рода людского человек провалился на месте в полном смысле слова. Кармоди казалось, что сам он недвижим, а все вокруг разъезжается. Посланец и Клерк растаяли вдали. Галактический Центр стал плоским, похожим на скверно намалеванную театральную декорацию. Затем в ее левом верхнем углу появилась трещина и, расширяясь и удлиняясь, поползла по диагонали вниз. Края ее отогнулись, открывая кромешную тьму. И декорация, она же Галактический Центр, свернулась в два рулона.
От Центра не осталось даже мусора.
- Не бойся, это все зеркала, — шепнул Приз.
Пояснение еще больше испугало Кармоди. Он старался держать себя в руках и еще крепче держал в руках Приз. Тьма стала абсолютной, беспросветной, безгласной и пустой — самый настоящий космос. Кармоди терпеливо перенес это превращение, хотя сколько оно длилось, он так и не понял.
Затем в один миг сцена вновь осветилась. Кармоди стоял на твердой земле. Перед ним высились горы, белые, как обглоданные кости. У ног лежала река застывшей лавы. Слабый ветер дул в лицо. Над головой висели три крошечных красных солнца.
Местность выглядела куда диковинней, чем Галактический Центр, но все же Кармоди почувствовал облегчение. Такие пейзажи видишь иногда во сне, Центр же был из ряда настоящих кошмаров. Тут он спохватился, что в руках у него нет Приза — куда же он мог подеваться? Кармоди начал растерянно озираться и вдруг ощутил, что вокруг его шеи что-то обвилось… Маленький зеленый уж!
- Это я, — прошипела змейка. — Твой Приз. Просто я в другом образе. Форма, видишь ли, это функция среды, а мы, призы, к среде чрезвычайно чувствительны. Так что не волнуйся, детка, я с тобой. Мы еще освободим Европу от корсиканского чудовища.
- Что-о?
- А ты ищи аналогии, — посоветовал Приз. — Видишь ли, доктор, мы, призы, при всей глубине нашего интеллекта не обзавелись собственным языком. Да и к чему нам свой язык, если нас все равно раздают разным пришельцам?
Я просто запускаю руку в склад твоих ассоциаций и выуживаю оттуда словечки, чтобы пояснить мою мысль. Ну как, пояснил я мою мысль?
- Не очень, — вздохнул Кармоди. — Потом разберусь.
- Вот и умница, — сказал Приз. — Слова могут показаться сперва туманными, но ты обязательно их дешифруешь. В конце концов, это же твои слова. У меня есть прелестный анекдот на эту тему, но, боюсь, теперь нам не до анекдотов. Похоже, очень скоро что-то произойдет.
- Что? Что произойдет?
- Кармоди, мон шер, нет времени все объяснять, нет времени объяснить даже самое необходимое, то, что ты обязан был знать, чтобы сохранить свою жизнь. Клерк и Посланец были так любезны…
- Эти убийцы и ублюдки!
- Не следует так легко осуждать убийство, — сказал Приз с упреком. — Это показывает беспечность твоей натуры. Я припоминаю дифирамб на эту тему, но процитирую его после. Так о чем я? Да, о Клерке и Посланце.
Изрядно потратившись, эта достойная пара послала тебя именно в то место Галактики, где (вполне возможно) тебе помогут. Они вовсе не обязаны были это делать. Они запросто могли бы казнить тебя за будущие преступления, или послать на твою планету, но только туда, где она была раньше и где ее безусловно нет сейчас. А могли и проэкстраполировать ее наиболее вероятное положение в данный момент и послать тебя туда. Но поскольку они неважные экстраполяторы, то и результат был бы неважным во всех отношениях. Так что, видишь ли…
- Да, но где я сейчас? — спросил Кармоди. — И что должно здесь произойти?
- Я к тому и веду, — сказал Приз. — Тебе, наверное, уже ясно, что называется Лурсис. У нее только один обитатель — Мелихрон Изначальный. Он живет здесь с незапамятных времен и будет жить дольше, чем можно себе представить. Мелихрон в своем роде, как бы это сказать, козырный туз. Он неповторим в своей изначальности, он вездесущ по своей природе, он многолик как индивидуум. Это о нем сложено:

«Вот оно чудо!
Герой одинокий,
Славное имя его повторяют уста повсеместно,
Бранный союз заключивший с собой,
Чтобы в яростных битвах
Себя самого отстоять от себя самого же…»

- Ну тебя к черту, — огрызнулся Кармоди. — Треплешься, как целая сенатская подкомиссия, а толку ни на грош!
- Просто я волнуюсь, — плаксиво сказал Приз. — Черт возьми, человече, неужели ты думаешь, что я был готов ко всему этому? Я потрясен, я действительно потрясен, поверь мне. А объясняю все это тебе я только потому, что если мне не удастся взять бразды правления в свои руки, то весь этот чертов восковой шар рассыплется как домик из червивых карт.
- Червовых, — рассеяно поправил его Кармоди.
- Червивых! — взвизгнул Приз. — Да ты видел хоть когда-нибудь, как рушится домик из червивых карт? Я-то видел, и зрелище это не из приятных.
- Знаешь ли, все это похоже на дешевый спектакль, — сказал Кармоди, не сдержав усмешки.
- Прекрати! — прошипел Приз с внезапной злостью. — Возьми себя в руки. Сосредоточься. Отрешись от суеты. Настрой подкорку на встречу со светилом. Вот он, славный Мелихрон!
Кармоди был почему-то спокоен. Он неторопливо оглядел колеблющийся ландшафт, но не увидел ничего нового.
- Так где же он?
- Мелихрон воплощается, чтобы иметь возможность говорить с тобой. Отвечай ему смело, но деликатно. Никаких намеков на его недостаток. Это разозлит его. Разумеется…
- Какой недостаток?
- Разумеется, ты помнишь о его ограничении. И сверх того, когда он задаст свой Вопрос, отвечай очень осторожно.
- Постой! — крикнул Кармоди. — Ты совсем запутал меня. Какой недостаток? Какое ограничение? Какой вопрос?
- Не придирайся. Терпеть этого не могу, — сказал Приз. — Теперь баста! Помираю — спать хочу. Невыносимо оттягивал очередную спячку, и все из-за тебя. Валяй, козлик! И не позволь всучить себе деревянную печку!
С этими словами зеленая змейка потянулась, сунула себе хвостик в рот и погрузилась в сон.
- Ах ты проклятый шут гороховый! — взорвался Кармоди. — Еще Призом называешься. Пользы от тебя, как от монет на глазах мертвеца.
Но Приз уже спал и не мог или не желал слышать ругань Кармоди. Впрочем, для перебранки уже не было времени. В следующий момент голая гора слева от Кармоди превратилась в огнедышащий вулкан.

Глава 7

Вулкан кипел и дымился, извергал пламя и швырял в черное небо ослепительные огненные шары, рассыпавшиеся миллионами раскаленных обломков. Каждый кусок дробился снова и снова, пока все небо не засияло, затмив три маленьких солнца.
- Ого-го-го! — воскликнул Кармоди.
Это было похоже на мексиканский фейерверк в парке Чапуль-тепек, и Кармоди искренне восхитился.
Затем сверкающие глыбы обрушились в океан, который специально возник, чтобы поглотить их. Глубины его закипели, вздымая разноцветные столбы пара, которые свиваясь, превратились в выпуклое облако, тут же пролившееся ливнем. Поднявшийся ветер собрал затем воды в гигантский смерч, толстоствольный, черный, с серебристыми отблесками. Смерч направился к Кармоди под аккомпанемент ритмичных ударов грома.
- Хватит! — завопил Кармоди.
Подойдя вплотную, смерч рассыпался, ветер и дождь умчались, гром затих, превратившись в зловещий гул. В гуле можно было различить звуки фанфар и лютни, причитание шотландской волынки и нежный стон арф. Инструменты звенели все тоньше и тоньше, причем мелодия стала напоминать торжественное вступление, звучащее в исторических боевиках фирмы «Метро-Голдвин-Майер», пока идут титры. Наконец, был дан последний взрыв звука, света, цвета, движения и всякого прочего. Воцарилось молчание.
Пока шли финальные аккорды, Кармоди закрыл глаза. Он открыл их как раз вовремя. Звук, свет, цвет, движение и всякое прочее превратились в обнаженную человеческую фигуру.
- Привет! — сказал человек. — Я Мелихрон. Как вам нравится мой выход?
- Я сражен, — сказал Кармоди совершенно чистосердечно.
- В самом деле? — переспросил Мелихрон. — То есть, вы в самом деле сражены? Не просто потрясены, да? Говорите правду, не щадите моего самолюбия.
- Честное слово, — сказал Кармоди. — Я ошеломлен.
- Это очень мило с вашей стороны, — сказал Мелихрон. — Вы видели небольшое предисловие ко Мне. Я разработал его совсем недавно. Думаю (и я действительно так думаю), оно кое-что обо мне говорит, не правда ли?
- Бесспорно, — сказал Кармоди. Он силился понять, кого напоминает ему Мелихрон, но черная, как агат, идеально пропорциональная фигура стоявшего перед ним героя была полностью лишена индивидуальных черт. Особенным был только голос: чистый, озабоченный и слегка плаксивый.
- Конечно, все эти вступления — большая нелепость, — сказал Мелихрон. — Но ведь это моя планета. И если не пускать пыль в глаза на собственной планете, то где же еще ее пускать, а?
- Возражений быть не может, — сказал Кармоди.
- Вы и в самом деле так думаете? — переспросил Мелихрон.
- В самом деле и с полнейшей искренностью.
Некоторое время Мелихрон обдумывал ответ, а затем сказал отрывисто:
- Спасибо. Вы мне нравитесь. Вы — разумное, понимающее существо и не боитесь говорить вслух то, что думаете.
- Благодарю вас, — сказал Кармоди.
- Но я действительно так думаю, — настаивал Мелихрон.
- И я действительно благодарю вас, повторил Кармоди, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.
- И я действительно рад, что вы прибыли. Моя интуиция (а я, видите ли, очень интуитивен и горжусь этим) подсказывает, что вы можете мне помочь.
У Кармоди чуть не сорвалось с языка, что он совсем не расположен помогать кому бы то ни было, ибо не в состоянии помочь себе самому в таком важном деле, как поиск дороги домой. Но он решил промолчать, боясь обидеть Мелихрона.
- Моя проблема, — заявил Мелихрон, — порождена моим положением. А положение у меня удивительное, единственное в своем роде, странное и многозначительное. Вы слыхали, должно быть, что вся эта планета целиком моя. Более того, я — единственное существо, способное здесь жить. Некоторые пробовали: создавали колонии, привозили животных, сажали растения. Все с моего соизволения, конечно, но тщетно. Чуждое этой планете вещество рассыпалось тонкой пылью, а мои ветры унесли ее в космос. Что вы думаете об этом?
- Поразительно! — сказал Кармоди.
- В самом деле, поразительно. Ни одно существо не может здесь выжить, только я и мои продолжения, — подтвердил Мелихрон. — Меня чуть удар не хватил, когда я понял это.
- Воображаю себе, — сказал Кармоди.
- Я здесь с незапамятных времен, продолжал Мелихрон. — Веками я жил, не мудрствуя лукаво, в образе амеб, лишайников, папоротников. Как хорошо и ясно все было в ту пору! Я жил, как в райском саду.
- Наверное, это было чудесно, — заметил Кармоди.
- Мне лично нравилось. Но, сами понимаете, это не могло продолжаться бесконечно. Я открыл эволюцию и сам стал эволюционировать, меняя мою планету, чтобы приспособить ее к себе. Я принимал множество обликов (иногда не очень приятных). Я познавал внешний мир, экспериментируя с объектами, которые там обнаружил. Я прожил много долгих жизней в телах высокоразумных существ галактики — человекоподобных, хтеризоподобных, олихордовых и многих других. Я осознал свою исключительность, и это стало причиной моего одиночества, с которым я не мог смириться. И я восстал!.. Я вступил в человеческую фазу развития, которая длилась миллионы лет. Воплотил себя в целые народы и позволил им (мужайтесь!), позволил моим народам воевать друг с другом. Почти тогда же я постиг секс и искусство. Привил то и другое моим народам, и начались веселые времена. Я разделился на мужчин и женщин, причем каждое естество было и самостоятельной единицей, и в то же время частицей меня. Я плодился и размножался, предавался разврату, сжигал себя на кострах, устраивал сам себе ловушки, заключал с собой мирные договоры, женился на себе и разводился с собой, проходил через бесчисленные миниатюрные автосмерти и саморождения. Частицы меня подвизались в искусстве (некоторые весьма успешно), а также в религии. Они молились — мне, разумеется. И это было справедливо, поскольку я был причиной всех вещей. Я даже позволил им признавать и прославлять верховные существа, которые не были мной. Потому что в те дни я был чрезвычайно либерален.
- Это было очень разумно с вашей стороны, — сказал Кармоди.
- Да, я стараюсь быть разумным, — сказал Мелихрон. — Я мог позволить себе стать разумным. Для этой планеты я был Богом. Да-да, нечего ходить вокруг да около: я был верховным существом, бессмертным, всемогущим и всеведущим. Все исходило от меня, даже ереси насчет моей сущности. Даже в крохотной травинке была частичка меня. Я создавал горы и наливал реки, был жизнью в семени и смертью в чумной бацилле. Я был причиной урожая и голода. Ни один волос не мог упасть помимо моей воли, ибо я был Тем, Кто Связывает и Развязывает, Единым и Многим, Тем, Кто Всегда Был, и Тем, Кто Всегда Будет.
- Это действительно кое-что, — сказал Кармоди.
- Да-да, — Мелихрон застенчиво улыбнулся. — Я был Ведущим Колесом Большого Небесного Велосипеда, как выразился один из моих поэтов. Это было прекрасно. Мои подданные писали пейзажи, а восходы и закаты для них создал я. Мой народ пел о любви, а любовь изобрел я. Чудесные дни, где вы?
- А почему бы вам их не вернуть? — спросил Кармоди.
- Потому что я вырос, — печально сказал Мелихрон. — Бессчетные эпохи я упражнялся в творении, а теперь стал вопрошать мои творения и себя самого. Мои священники вечно препирались между собой, дискутируя о моей природе и моих совершенствах. Я как дурак их слушал. Приятно послушать, как какой-нибудь богослов разглагольствует о тебе, однако это оказалось и опасно. Я сам начал дивиться своей природе и своим совершенствам. Я размышлял и занимался самоанализом. И чем больше я ломал голову, тем непостижимей себе казался.
- А почему вы не спросили себя? Ведь вы же были Богом? — удивился Кармоди.
- Вот в том-то и загвоздка, — вздохнул Мелихрон. — Мои творения не видели проблемы. Для них я оставался Богом, пути которого неисповедимы, но который, тем не менее, основной своей задачей считает воспитание и наказание всех этих существ, обладающих свободой воли (будучи, по сути, мною). Все, что я делал, было выше всякой критики, потому, что это делал я. Ведь все мои действия, даже простейшие, были в конечном счете неисповедимы, поскольку неисповедим я сам. Другими словами, чтобы постичь смысл моих действий, необходимо было охватить всю реальность целиком, на что способен только Божественный Разум. То есть мой. Примерно так преподносили все это и мои выдающиеся мыслители. И они добавляли еще, что полным пониманием я удостою их на небесах.
- Вы и небеса создали? — спросил Кармоди.
- Конечно. А также преисподнюю. — Мелихрон улыбнулся. — Вы бы видели лица этих существ, когда я воскрешал их в раю или в аду! Ведь на самом деле, даже самые преданные не верили в потусторонний мир.
- Полагаю, вам нравилось это?
- Только поначалу. Но со временем надоело. Без сомнения, я немного тщеславен, но бесконечная неискренняя лесть надоела мне до отвращения. Ну скажите, Бога ради, зачем же восхвалять Бога только за то, что он выполняет свое божественное назначение? С таким же успехом можно молиться муравью за успешное обделывание им своих муравьиных делишек. Это положение дел перестало меня удовлетворять. Я нуждался в самопознании, а видел лишь восторженные взгляды своих творений.
- И что же вы придумали?
- Да упразднил все!.. Стер жизнь с лица моей планеты — растительную, животную, всякую. Зачеркнул заодно и грядущее. Мне надо было подумать.
Потрясенный Кармоди только хмыкнул.
- Впрочем, я ведь ничего и никого не уничтожил, — торопливо сказал Мелихрон. Я просто воссоединил в себе частицы себя. — Мелихрон ухмыльнулся. — У меня на планете было множество типов с безумными глазами, которые постоянно болтали насчет блаженного слияния со мной. Ну вот они и слились!
- Может быть им это понравилось? — предположил Кармоди.
- Откуда я знаю? Единение со мной и есть я. Оно означает потерю сознания сознающим единение. В сущности это смерть, хотя звучит красивее.
- Необычайно интересно, — сказал Кармоди. — Но вы, кажется, хотели поговорить со мной насчет какой-то вашей проблемы?
- Именно! И я как раз подошел к ней. Понимаете, я перестал играть со своими народами, как ребенок с кукольным домиком, а затем уселся, фигурально говоря, чтобы все обдумать. Единственным предметом моих размышлений был, конечно, я сам. По-настоящему меня занимал только один вопрос: в чем мое предназначение? Могу ли я быть не Богом, а кем-то иным? Вот посидел я в должности Бога — никаких перспектив! Занятие для узколобого самовлюбленного эгоиста. Мне нужно что-то другое — осмысленное, лучше выражающее мое истинное я. Я в этом убежден! Такова моя проблема и таков вопрос, который я вам задаю: что мне делать с самим собой?
- Та-ак! — протянул Кармоди. — Так-так. Вот в чем дело. — Он откашлялся и глубокомысленно почесал нос. — Тут надо как следует подумать.
- Время для меня не имеет значения, — сказал Мелихрон. — У меня в запасе вечность. А у вас, к сожалению, ее нет.
- А сколько у меня времени?
- Минут десять по вашему счету. А потом, знаете ли, может случиться нечто для вас неприятное.
- Что со мной случится? Что мне делать?
- Ну, дружба дружбой, а служба службой, — сказал Мелихрон. — Сначала вы ответите на мой вопрос, потом я на ваши.
- Но у меня только десять минут…
- Недостаток времени поможет вам сосредоточиться, — сказал Мелихрон. — К тому же, это моя планета, и здесь все идет по моим законам. Будь это ваша планета, то и законы были бы вашими. Разумно, не правда ли?
- Пожалуй, — уныло согласился Кармоди.
- Девять минут, — напомнил Мелихрон.
Каково объяснять Богу, в чем его назначение, в особенности, если вы атеист, подобно Кармоди? И можно ли разобраться в этом за девять минут, когда, как известно, богословам и философам не хватило многих столетий?
- Восемь минут, — сказал Мелихрон.
Кармоди открыл рот и начал говорить.

Глава 8

- Мне кажется, — начал Кармоди, — что решение вашей проблемы.., э-э.., возможно.
У него не было ни единой мысли. Он заговорил просто с отчаяния, надеясь, что сам процесс говорения породит мысль, поскольку у слов есть смысл, а во фразах смысла больше, чем в отдельных словах.
- Вам нужно, — продолжал Кармоди, — э.., э.., отыскать в себе самом предназначение, которое.., могло бы иметь значение.., для внешнего мира. Но, может быть, это невозможное условие, поскольку вы сами — мир, и не можете стать внешним по отношению к самому себе?
- Могу, если захочу, — сказал Мелихрон веско. — Могу сотворить любую чертовщину, которая мне понравится, — ведь командую здесь я. Бог, знаете ли, совсем не обязан быть солипсистом.
- Верно, верно, верно, — поспешно сказал Кармоди. (Сколько минут у него осталось? Семь? Шесть? И что случится, когда истечет этот срок?) — Итак, мы установили, что ваших «я-имманентного» и «я-пребывающего» недостаточно для постижения себя, следовательно они не полны, поскольку вы сами, пребывая в ипостаси Творца, сочли их неполными.
- В высшей степени логично, — согласился Мелихрон. — Вам следовало стать теологом.
- В данный момент я теолог, — сказал Кармоди. (Шесть минут? Или пять?) — Вот… Так что же вам делать?.. А вам никогда не приходило в голову, что всестороннее познание, как внутреннее так и внешнее (если, конечно, такая вещь, как внешнее знание вообще существует), самого познания и есть ваша задача?
- Ну разумеется! — сказал Мелихрон. — Размышлениями я не ограничился и проштудировал все книги Галактики, проник в секреты Природы и Человека, исследовал отношения макрокосма и микрокосма и все такое прочее. Я способный… Правда кое-что я уже позабыл — ну, там, секрет жизни или скрытый смысл смерти, но могу припомнить, если захочется. Но узнал я также и то, что само учение — суховатое и пассивное занятие, хотя иногда и попадаются любопытные сюрпризы. И узнал, что лично для меня учение не столь уж важно и ценно. Оказалось, что неведение не менее приятно.
- А может вы по натуре художник? — предположил Кармоди.
- Я и через это прошел. Лепил из глины и плоти, рисовал закаты на холсте и на небе, писал книги словами и делами, музицировал на инструментах и сочинял симфонии для бурь. Думаю, получалось у меня неплохо, но я почему-то знал, что всегда останусь дилетантом. Мое всемогущество не оставляло места для ошибок, а полнота охвата мира реального не позволяла относиться всерьез к воображаемому миру искусства.
- Гм… Понимаю, — пробормотал Кармоди. (Минуты три, не больше!) — А не сделаться ли вам завоевателем?
- Зачем мне завоевывать то, чем я и так обладаю? — возразил Мелихрон. — А другие миры мне не нужны. Мое естество приспособлено к моей же окружающей среде, которая ограничена этой одной-единственной планетой. Обладание другими мирами заставит меня действовать против своей природы. А кроме того, какой мне прок от чужих миров, если я не знаю, что делать со своим?
- Да-да, проблема… Тут думать и думать, — протянул Кармоди, безрассудство которого уступило место отчаянию.
- Я размышлял несколько миллионов лет, — сказал Мелихрон. — Искал цель внешнюю для меня, но отвечающую моей внутренней природе. Искал указание, но нашел столько себя.
Кармоди искренне пожалел бы Мелихрона, если бы его собственное положение не было таким отчаянным. Он окончательно запутался. Время истекало, но его страхи странным образом смешались с сочувствием к недовоплощенному божеству.
И тут его озарило. Пришедшее в голову решение было простым и ясным, и годилось как для проблемы Мелихрона, так и для его собственной (что и говорило о его правильности). Понравится ли оно Мелихрону — другое дело. Но попробовать следовало.
- Мелихрон, — сказал отважно Кармоди. — Я решил вашу проблему.
- Действительно решили?
- строго спросил Мелихрон. — То есть, действительно решили на самом деле? Опасность не влияет на ваши слова? Ведь, если ваше решение меня не удовлетворит, вы умрете через… 73 секунды.
- Опасность влияет лишь постольку, — величественно ответил Кармоди, — поскольку это влияние нужно для решения вашей проблемы.
- Прекрасно! Рассказывайте скорей! — оживился Мелихрон. — Скорее! Я так волнуюсь.
- Хотел бы, но не смогу, — сказал Кармоди. — Физически невозможно. Вы же убьете меня через шестьдесят или семьдесят секунд.
- Я? Я убью вас? О, небо! Вы и в самом деле считаете меня таким кровожадным?
Нет, ваша смерть придет извне. Я к ней не имею никакого отношения. Но, между прочим, у вас осталось только двенадцать секунд.
- Не слишком много, — сказал Кармоди.
- Конечно, не слишком много! Но это мой мир, и я здесь командую всем. Временем в том числе. Я изменил пространственно-временной континуум как раз возле десятисекундной отметки. Для Бога это не сложно, только потом много подчистки. Ваши десять секунд будут потом оплачены двадцатью пятью годами моего локального времени. Достаточно?
- Более, чем щедро, — сказал Кармоди. — Вы очень любезны.
- Для меня ничто. Теперь, пожалуйста, о главном: давайте ваше решение!
- Хорошо!
- Кармоди набрал в грудь побольше воздуха. — Решение вашей проблемы вытекает из самой проблемы. Иначе и быть не может. Каждая проблема должна содержать в себе зерно решения.
- Должна?
- переспросил Мелихрон.
- Обязательно должна, — твердо сказал Кармоди.
- Ладно. Примем ваше допущение. Дальше.
- Рассмотрим ваше положение, — продолжал Кармоди. — Рассмотрим его внешние и внутренние аспекты. Вы — бог планеты, но только этой планеты. Вы всемогущ и всеведущ, но только здесь. Ваши интеллектуальные достижения поразительны, и вы ощущаете потребность служить чему-то внешнему по отношению к вам. Но в других мирах ваши таланты бесполезны, а здесь кроме вас никого нет.
- Да-да, именно так! — воскликнул Мелихрон. — Но вы пока не сказали, что же мне делать.
Кармоди еще раз глубоко вздохнул.
- Что делать? Использовать ваши великие дарования! Использовать здесь, на вашей планете, где они принесут максимальный эффект, и использовать (ибо таковы ваши сокровенные стремления) на благо другим.
- На благо другим? — переспросил Мелихрон.
- Все указывает именно на это, — сказал Кармоди. — Даже самый поверхностный анализ вашего положения позволяет вынести вердикт. В многоликой Вселенной вы одиноки, и, чтобы направить свои силы вовне, должно быть нечто внешнее по отношению к вам.
Однако, ваша сущность не позволяет вам выйти к этому внешнему.
Значит, внешнее само должно прийти к вам. А когда оно придет, каково будет ваше отношение к нему? Это тоже ясно. Поскольку в своем мире вы всемогущи, то никакие помощь или действия вам не нужны, но вы можете помогать или содействовать другим. Это и есть единственное возможное отношение между вами и внешним миром.
Мелихрон надолго задумался, а потом сказал:
- Ваши аргументы убедительны, и я почти со всем согласен. Но тут есть и трудности. Существа из внешнего мира редко проходят по этому пути. Вы — первый за два с четвертью оборота Галактики.
- Да, придется потерпеть, — согласился Кармоди. — Но вам-то терпеть легче: ведь вы можете изменять время. Что же касается числа посетителей, то сами понимаете, количество не влияет на качество. Не стоит гнаться за большими числами. И человек, и Бог делают свое дело, вот что важно. А каков объем работы — не имеет значения.
- Однако, беда прежняя: дело есть, а для кого его делать?
- Позвольте почтительно напомнить, что у вас есть я. Я пришел извне. У меня есть проблема. Своя. Пожалуй, даже не одна. Решить их мне не под силу. Не знаю, как вам. Но подозреваю, что и для вас это было бы серьезной пробой сил.
Мелихрон задумался, и надолго. У Кармоди зачесался нос, и он с трудом удержался, чтобы не почесать его. Он ждал; ждала и вся планета. Наконец Мелихрон поднял свою агатово-черную голову.
- Здесь что-то есть, — сказал он.
- Приятно это слышать, — тут же отозвался Кармоди.
- Да, в самом деле. Ваше решение представляется мне и неизбежным, и элегантным. Мне кажется, что Судьба, которая управляет людьми, планетами и Богами, так и судила, чтобы я, создатель, был создан без проблем, а вы, создание, созданы с проблемой, которую может решить только Бог. И чтобы вы прожили свою жизнь, ожидая встречи со мной для решения вашей проблемы, а я прождал здесь половину вечности, пока не придете ко мне вы со своей проблемой!
- Ничуть не удивлен, — сказал Кармоди. — Хотите узнать, в чем моя проблема состоит?
- Я уже разобрался, — сказал Мелихрон. — На самом деле, благодаря моим выдающимся интеллекту и опыту, я знаю о ней гораздо больше вас. На первый взгляд, ваша проблема заключается в том, как вам попасть домой.
- Именно в этом.
- Нет, не только в этом. Я ничего не говорю просто так. На первый взгляд, вам нужно узнать «Куда», «Когда» и на «Какую Землю», вам нужен способ попасть туда, и вам нужно попасть туда в том же самом состоянии, в котором вы пребываете сейчас. Даже если бы это было все…
- А что еще?
- А еще смерть, которая преследует вас по пятам.
- Ох! — вздохнул Кармоди. У него подогнулись колени, и Мелихрон заботливо сотворил для него кресло, гаванскую сигару, бутылку рома «Коллинз», пару войлочных шлепанцев и халат. — Удобно? — спросил он.
- Очень.
- Теперь, прошу вас, будьте как можно внимательней. Я объясню ваше положение кратко и ясно, используя только часть моего интеллекта, а остальное направлю на поиск возможных решений. Слушайте и постарайтесь понять все сразу, не переспрашивая. У вас очень мало времени.
- Но вы же растянули десять секунд на двадцать пять лет, — напомнил Кармоди.
- Время — хитрая штука, даже для меня, — сказал Мелихрон. — Из тех двадцати пяти восемнадцать уже израсходованы, а остальные идут с поразительной быстротой. Слушайте внимательно, ваша жизнь зависит от этого.
- Хорошо, — сказал Кармоди. Раскурив сигару, он откинулся на спинку кресла. — Я готов. — Прежде всего вы должны понять, — начал Мелихрон, — природу той неумолимой смерти, которая вдет за вами по пятам.
Кармоди подавил внезапную дрожь и приготовился слушать.

Глава 9

- Самый фундаментальный принцип Вселенной, — начал Мелихрон, — заключается в том, что одни виды пожирают другие. Печально, но факт. Еда — основа жизни, добывание питательных веществ — начало всех начал. Отсюда вытекает Закон Пожирания, который можно сформулировать так: каждый данный вид, крупный или мелкий, пожирает один или несколько других видов и пожирается одним или несколькими видами.
Ситуация эта универсальна, причем она может быть смягчена или, напротив, осложнена рядом обстоятельств. Например, виды обитающие в вашем мире, находятся в состоянии Равновесия и проживают свой жизненный срок, несмотря на пожирание пожирателями. Это Равновесие выражается величиной ПП, то есть отношением Побед и Поражений. Но если виды или представители вида перемещаются в чуждую или экзотическую среду, ПП неизбежно изменяется. Изредка бывает временное улучшение ситуации Ем-Едят (ПП=ЕЕ+1). Типичнее, однако, ухудшение (ПП=ЕЕ — 1).
Это и случилось с вами, Кармоди. Вы ушли из своей привычной среды обитания и одновременно ушли от привычных врагов. Автомобили не гонятся за вами, вирусы не пробираются к вам в кровь, а полисмены не стреляют в вас по ошибке. Вы избавлены от земных опасностей, а к галактическим невосприимчивы.
Но улучшение ситуации (ПП=ЕЕ+1) было, к сожалению, временным.
Железные законы равновесия уже начали действовать: и вы сами не можете обойтись без охоты, и на вас должны охотиться. Пожирание — необходимо. Вне Земли вы уникальны, и рожденный для вас хищник тоже уникален. Ваш хищник порожден универсальным законом, как его персонификация и воплощение. Он кармодеяден, то есть может есть вас и только вас. Его форма и размеры целиком определяются вашими характеристиками. Даже не видев его, мы знаем, что его челюсти устроены так, чтобы грызть одних Кармоди, лапы расположены так, чтобы хватать и сжимать только таких, как вы, Кармоди, а его желудок рассчитан на переваривание исключительно Кармоди. Все его естество создано так, чтобы обеспечить преимущество перед вами…
Вы оказались в уникальном положении, Кармоди, поэтому уникален и ваш хищник. Вас преследует именно ваша смерть, Кармоди, и гонит ее чувство столь же сильное, как и ваше отчаяние. Вы и ваш хищник неразрывно связаны. Если он схватит вас, вы погибли. Но если вам удастся вернуться к привычным врагам вашей родной планеты, то погибнет ваш хищник — из-за отсутствия кармодической пищи. Больше мне сказать вам нечего. Я не могу предсказать всех его уловок и хитростей, не могу предсказать и ваши трюки.
Мне остается только уведомить вас, что преимущество всегда на стороне охотника, хотя бывали случаи и удачного бегства… Такова ситуация, Кармоди. Вы меня хорошо поняли?
Кармоди вздрогнул, словно его только что разбудили.
- Понял, — с трудом выговорил он. — Не все, но большую часть.
- Хорошо, что поняли, — сказал Мелихрон, — потому что времени больше нет. Вы должны сейчас же покинуть планету. Даже на собственной планете я не могу отменять универсальные законы природы.
- А вы не можете отправить меня на мою Землю?
- Мог бы, будь у меня больше времени, — сказал Мелихрон. — Конечно, мог бы. Но это нелегко. Надо определить все три «К», а они влияют друг на друга. Сначала надо точно определить. Куда ушла ваша планета к настоящему моменту, затем узнать, Какая из альтернативных Земель — ваша, и еще вычислить темпоральные характеристики вашей личной мировой линии, чтобы найти Когда. Потом еще надо учесть взаимное влияние эффекта временных трещин и фактора удвоения. В результате, при известном везении я мог бы вернуть вас в ваш собственный мир (удивительно деликатная операция), не разрушив все мироздание.
- Вы можете это сделать? — спросил Кармоди.
- Нет. Времени уже нет. Но я отошлю вас к моему другу Модели. Он сможет вам помочь.
- К вашему другу?
- Ну, не совсем к другу, — Мелихрон замялся, — скорее, к знакомому. Хотя даже это — слишком сильное определение для наших отношений. Видите ли, однажды, некоторое время тому назад, я собирался покинуть свою планету, чтобы познакомиться с другими мирами. Если бы я сделал это, я встретился бы с Модели. Путешествие мое не состоялось, и потому я так и не встретился с Модели. Но мы оба знали, что если бы я в это путешествие отправился, то мы бы обязательно встретились. Обменялись бы новостями, потолковали о том, о сем, отпустили бы шутку-другую и расстались с теплым чувством.
- По-моему, узы, связывающие вас, слишком уж эфемерны, — усомнился Кармоди. — Не могли бы вы отправить меня к кому-нибудь другому?
- Боюсь, что нет, — сказал Мелихрон. — Модели — мой единственный друг. А дружба потенциальная ничем не хуже реальной. Уверен, что Модели позаботиться о вас.
- А если… — начал было Кармоди, но тут же заметил, что за его левым плечом возникает Нечто — огромное, темное, угрожающее. Он понял, что отпущенное ему время истекло.
- Иду! — крикнул он. — И спасибо за все!
- Не стоит благодарности, — ответил Мелихрон. — Ведь это моя Вселенская миссия — помогать чужестранцам. Удачи вам, Кармоди!
Огромное и грозное Нечто начало уплотняться, но прежде, чем оно окончательно оформилось, Кармоди исчез.

Глава 10

Кармоди очутился на зеленом лугу. Был, должно быть, полдень, ибо ослепительно-яркое оранжевое солнце стояло прямо над головой. Поодаль, в высокой траве паслось небольшое стадо пятнистых коров. За лугом темнела опушка леса.
Кармоди медленно огляделся. Луга окружали его со всех сторон, а лес обрывался густым подлеском. Слышался собачий лай. Вдали виднелись горы — длинный изрезанный хребет со снежными вершинами. Седые облака цеплялись за их склоны.
Уголком глаза он заметил, как в траве мелькнуло что-то рыжее. Кармоди обернулся. Ему показалось, что это лиса. Она посмотрела на него с любопытством и пустилась наутек к лесу.
- Похоже на Землю, — подумал Кармоди и тотчас же вспомнил о Призе, который перед этим был впавшей в спячку зеленой змейкой. Ощупал шею — Приза не оказалось.
- А я тут!
Кармоди оглянулся и увидел маленький медный котелок.
- Это ты? — переспросил Кармоди, недоверчиво щупая котелок.
- Конечно. Ты что, не можешь узнать свой собственный Приз?
- Э-э… Ты того.., несколько изменился…
- Да, изменился, — сказал Приз. — Но моя сущность, мое истинное «я», никогда не меняется. В чем дело?
Кармоди заглянул в котелок и чуть не выронил его. Внутри была ободранная и полупереваренная тушка маленького животного, может быть, котенка.
- Что это у тебя там внутри? — спросил Кармоди.
- Завтрак, конечно, мог бы и догадаться, — сказал Приз. — Перехватил кое-что по дороге.
- О!
- Призам ведь тоже нужно есть, — язвительно добавил Приз. — А также отдыхать, заниматься спортом и сексом, иногда пропускать рюмочку и, конечно, опорожнять кишечник. Обо всем этом ты даже не подумал.
- Но у меня с собой ничего не было, — смутился Кармоди.
- А вам тоже нужно все это? — удивленно переспросил Приз. — Впрочем, да, конечно же нужно. Странно, но я до сих пор воспринимал тебя, как некую отвлеченную фигуру без житейских потребностей.
- Я о тебе думал то же самое! — признался Кармоди.
- Это неизбежно, по-видимому, — согласился Приз. — Гости из других миров, видимо, представляются всем этакими.., монолитными, без желудка и кишок. Но и сами они делают ту же ошибку.
- Я сразу же начну о тебе заботиться, как только выпутаюсь из этой катавасии, — пообещал Кармоди, почувствовав внезапную симпатию к своему Призу.
- Ладно, старик, не обижайся на шпильки, — сказал Приз. — Ты не возражаешь, если я доем свой завтрак?
- Давай, продолжай.
Кармоди заглянул было в котелок — ему захотелось посмотреть, как будет перевариваться ободранное животное, но тут же отвернулся. Оказалось, что он слишком брезглив. — Чертовски вкусно, — сказал Приз. — Оставить тебе кусочек?
- Нет, не надо, я не хочу есть. Ты только скажи, что это такое?
- Мы называем их «орити», — сказал Приз. — Это такая порода гигантских грибов. Очень вкусны и сырые, и сваренные в собственном соку. Лучший сорт — белые с крапинками, они вкуснее, чем зеленые.
- Я запомню, — пообещал Кармоди. — Возьму, если они попадутся. А земляне могут их есть?
- Думаю, что могут, — сказал Приз. — И между прочим, если тебе повезет, ты услышишь, как орити перед тем как его съедят, декламирует стихи.
- Какие стихи?
- Орити — хорошие поэты.
Кармоди поперхнулся. Беда с этими экзотическими формами жизни! Думаешь, что разобрался во всем, а оказывается, ничего не понимаешь. И наоборот, кажется, что тебя мистифицируют, а на самом деле все проще простого.
«В самом деле, — подумал он. — Может быть потому-то чужаки и кажутся такими чуждыми, что в глубине они похожи на нас. Сначала это забавляет, потом раздражает».
- Уррп! — произнес Приз.
- Что?
- Я просто рыгнул. Извини, пожалуйста. Но, как бы то ни было, старик, ты должен признать, что я провернул все очень ловко.
- Что провернул?
- Ну, конечно, беседу с Мелихроном, — сказал Приз.
- Ты провернул? Ты спал, черт побери! Это я один сумел его…
- Не хочется спорить с тобой, — сказал Приз, — но боюсь, что ты заблуждаешься. Я заснул исключительно для того, чтобы сосредоточиться на решении проблемы Мелихрона.
- Ты с ума сошел! — обиделся Кармоди.
- Чистейшая правда, — настаивал Приз. — А откуда же взялся весь этот длинный ряд аргументов, которым ты с неопровержимой логикой определил предназначение Мелихрона в мироздании?
- Откуда? Из моей головы.
- А разве раньше когда-нибудь тебе удавалось так логично рассуждать о месте Бога в мироздании и его предназначении?
- В колледже я был первым по философии.
- Большое дело, — хихикнул Приз. — Нет, Кармоди, для такой аргументации у тебя просто не хватает подготовки и интеллекта.
Это не в твоем духе.
- Не в моем духе? Да у меня превосходные данные для экстраординарных логических построений!
- Экстра-ор-ди-нар-ное — какое красивое слово!
- Да, все это я придумал. Я думал. Я помню свои мысли, — настаивал Кармоди.
- Ну, как хочешь, — согласился Приз. — Я не представлял, что это для тебя так важно. Скажи, а ты никогда не говоришь сам с собой, не смеешься и не плачешь беспричинно?
- Никогда, — сдержавшись, ответил Кармоди. — А ты не летаешь во сне и не воображаешь себя святым?
- Нет, конечно.
- Уверен?
- Вполне.
- Тогда вопрос не требует дальнейшего обсуждения, — заявил Кармоди, чувствуя почему-то себя победителем. — Но мне хотелось бы узнать еще кое-что.
- Что? — настороженно спросил Приз.
- Ты тогда упоминал о каком-то недостатке Мелихрона и о его ограничении. В чем они заключаются?
- По-моему, и то, и другое совершенно очевидно, — сказал Приз.
- Не для меня.
- Подумай часок-другой, может до тебя и дойдет.
- Да ну тебя к черту! Скажи толком!
- Так и быть, — сказал Приз. — Единственным недостатком Мелихрона является его хромота. Дефект врожденный, и Мелихрон хромает с самого начала начал, хромает во всех своих воплощениях.
- А его ограничение?
- Сам он не может узнать о своей хромоте. Будучи Богом, он отвергает сравнительный метод исследования. И все, кого он сотворил, были созданы по его образу и подобию; в случае Мелихрона это означает, что все они были хромыми. С внешним миром он почти не общался и потому уверен, что все хромые — нормальны, а нехромые — существа с забавным изъяном. Между прочим, неумение сравнивать — один из немногих пороков божества. Таким образом, основной характеристикой Бога является его самодостаточность, и, каковы бы ни были его возможности, все они ограничены его внутренним миром. Полный контроль над контролируемым, полное знание познаваемого — вот первые шаги к тому, чтобы стать Богом. Учти, если сам захочешь попробовать.
- Что? Стать Богом?
- А почему бы и нет? Профессия, как профессия, только титул громкий. Согласен, быть Богом не легко. Но и не труднее, чем стать первоклассным поэтом или инженером.
- По-моему, ты спятил. — Кармоди ощутил в себе религиозный трепет, который никак не вязался с его атеизмом.
- Ничуть. Просто я знаю мир лучше, чем ты. Но сейчас тебе стоило бы приготовиться.
Кармоди быстро обернулся и увидел вдалеке три фигуры, медленно пересекающие луг. За ними, на почтительном расстоянии, следовала небольшая свита.
- Тот, что в середине, Модели, — сказал Приз. — Он всегда очень занят, но, чтобы выслушать тебя, время у него найдется.
- Нет ли и у него каких-нибудь недостатков или ограничений? — язвительно спросил Кармоди.
- Если и есть, они не имеют значения, — ответил Приз. — Когда имеешь дело с Модели, сталкиваешься с совсем иными проблемами.
- Он похож на человека, — сказал Кармоди, когда фигуры приблизились.
- Конечно похож, — согласился Приз. — Просто в этой части Галактики человеческий облик вполне обычен.
- Ну и как мне следует с ним держаться? — спросил Кармоди.
- Не знаю, что и сказать, — ответил Приз. — Модели слишком чужд для меня, чтобы понять и предсказать его поведение. Но все же кое-что тебе посоветовать я могу. Не сомневайся, твой человеческий облик наверняка привлечет его внимание и произведет на него впечатление.
- А как же!
- Здесь все не так просто. Модели — чрезвычайно занятое существо, и всегда погружен в раздумья. Он — очень опытный и эрудированный инженер, но склонен к некоторой рассеянности, особенно, когда проверяет какую-нибудь новую идею.
- Что ж, это не так страшно.
- Отнюдь. Все это можно было бы считать безобидной слабостью, но из-за своей рассеянности Модели склонен рассматривать все, что ему попадется, как материал для своих опытов. Мой приятель Дьюер Хардинг был как-то приглашен к нему в гости. К несчастью бедный Дьюер не привлек его внимания.
- И что же произошло?
- Модели использовал его в одном из своих проектов. Конечно без всякого злого умысла. Он превратил бедного Дьюера в три поршня и коленчатый вал нового поршневого двигателя. Дьюер теперь выставлен в Модслиевском музее истории двигателей.
- Ужас какой! — сказал Кармоди. — И ничем нельзя помочь?
- Никто не берется указывать Модели на его ошибки. Он терпеть не может признавать ошибки, совершенно выходит из себя. — Должно быть Приз взглянул на лицо Кармоди, потому что он тут же добавил: — Не нужно заранее тревожиться! Модели совсем не злой. Наоборот, он добродушный малый. Любит, когда его хвалят, как и все, но ненавидит лесть. Так что говори с ним свободно и прямо.
Если согласен — соглашайся, не согласен — возражай, только не упрямься и не впадай в критиканство. Короче, соблюдай умеренность, пока не дойдешь до крайности.
Кармоди хотел было сказать, что давать такие советы, все равно, что не давать их вообще. А на самом деле, даже хуже: дополнительная нервотрепка. Но возражать было некогда. Модели был уже совсем рядом — высокий, седовласый, в джинсах и кожаной куртке. Он шагал напрямик, оживленно разговаривая с двумя спутниками, одетыми в обычные деловые костюмы.
- Добрый день, сэр, — отчетливо сказал Кармоди. Он шагнул было вперед, но тут же отскочил в сторону. Увлеченная разговором троица чуть было не сшибла его с ног. — Скверное начало, — шепнул Приз.
- Заткнись! — прошипел Кармоди и поспешил за Модели.

Глава 11

- Значит, это она и есть, Орин? — спросил Модели.
- Да, сэр, — гордо ответил Орин, шагавший слева. — Ну и как вы ее находите, сэр?
Модели медленно обвел взглядом луга, горы, солнце, реку, лес. Его лицо было непроницаемым.
- А вы что думаете, Бруксайд?
- Ну, сэр, — запинаясь начал Бруксайд, — думаю, мы с Орином сделали хорошую планету. Право же, хорошую, если учесть, что это наша первая самостоятельная работа.
- И вы с ним согласны, Орин?
- Конечно, сэр.
Модели нагнулся и сорвал травинку. Понюхал ее, отбросил. Ковырнув каблуком землю, он пристально посмотрел на сияющее солнце и процедил сквозь зубы:
- Я поражен, воистину поражен… Но самым неприятным образом! Я поручил вам построить мир для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне это! И вы всерьез считаете себя инженерами?
Помощники замерли, как мальчишки при виде розги.
- Ин-же-не-ры! — отчеканил Модели, вложив в это слово добрую тонну презрения. — «Творчески мыслящие, но практичные специалисты, способные построить планету когда и где угодно».
Вам знакомы эти слова?
- Они из рекламной брошюры, сэр, — сказал Орин.
- Правильно, — кивнул Модели. — И вы считаете, что это вот — достойный образчик «творческого и практичного» подхода к делу?
Оба молчали. Затем Бруксайд выпалил:
- Да, сэр, считаем! Мы внимательно изучили техническое задание. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми изменениями. Именно это мы и выстроили. Конечно, здесь только уголок планеты. Но все же…
- Но все же, я и по нему могу судить о том, что вы тут наворотили. Какой обогреватель вы поставили, Орин?
- Солнце типа 05, сэр. Оно полностью соответствует условиям заказа.
- Ну и что? Заказу соответствует, но вам кроме него дана смета на постройку этой планеты! И о ней надо помнить! Если вы не уложитесь, у вас не будет прибыли. А отопление — самая большая статья расходов. — Мы это помним, сэр, — сказал Бруксайд. — Вообще-то нам не хотелось ставить солнце типа 05 в однопланетную систему.
Однако, требования по свету и теплу…
- Да вы хоть чему-нибудь у меня научились? — вскричал Модели. — Тип 05 — явное излишество. Вы, там, — он подозвал рабочих. — Снимите!
Рабочие быстро установили складную лестницу. Один держал ее, другой раздвигал — в сто раз, в тысячу, в миллион. А еще двое побежали по лестнице вверх, так же быстро, как она росла.
- Осторожней! — крикнул Модели. — Надеюсь, вы надели рукавицы? Эта штука горячая.
Рабочие — там, на самом верху лестницы, — отцепили солнце, свернули в трубку и сунули в футляр с надписью: «Светило. Обращаться с осторожностью!». Крышка закрылась, и все погрузилось в темноту.
- Есть тут у кого-нибудь голова на плечах? — вспылил Модели. — Черт возьми! Да будет свет!
И стал свет.
- О’кей, — сказал Модели. — Это солнце 05 — на склад! Для такой планеты хватит звезды G-13.
- Но, сэр, — нервно заметил Орин, — она недостаточно горяча.
- Знаю, — сказал Модели. — Тут и нужен творческий подход. Придвиньте звезду поближе и тепла хватит.
- Да, сэр, хватит, — вмешался Бруксайд. — Но звезда G-13 испускает PR-лучи, интенсивность которых на небольшом расстоянии превышает допустимые границы. Это может привести к гибели всего будущего населения планеты.
- Вы что, хотите сказать, что мои звезды G-13 небезопасны? — спросил Модели очень медленно и отчетливо.
- Нет, я имел в виду не это, — замялся Орин. — Я хотел сказать только, что они могут быть небезопасны, как и всякая вещь во вселенной, если не принять надлежащие меры предосторожности.
- Ну, это ближе к истине, — согласился Модели.
- Меры предосторожности в данном случае, — пояснил Бруксайд, — это защитная свинцовая одежда весом 50 фунтов. Но поскольку каждый индивидуум данной расы весит около восьми, такая одежда для них непрактична.
- Это их забота, — сказал Модели. — Не наше дело учить их жить. Разве должен я отвечать, если кто-нибудь ушибет пальчик о камень, который поставлен мной на этой планете? Кроме того, им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. Они могут купить (за особую плату, конечно) мой превосходный солнечный экран, который полностью отражает PR-лучи.
Оба помощника улыбнулись. Орин робко сказал:
- Боюсь, что эта раса не из богатых. Вряд ли ваш экран им по карману.
- Ну, не сейчас, так позже, — сказал Модели. — И ведь радиация PR действует не мгновенно. Даже при ней средний срок жизни у них составит 9,3 года. Кое-кому хватит.
- Да, сэр, — сказали оба инженера без особой радости.
- Далее, — продолжал Модели. — Какова высота гор?
- В среднем шесть тысяч футов над уровнем моря, — ответил Бруксайд.
- По меньшей мере три тысячи футов лишку, — сказал Модели. — Вы думаете, что горы растут у меня на деревьях? Укоротите и вершины отправьте на склад!
Пока Бруксайд записывал все это в блокнот. Модели продолжал ворчать, расхаживая взад и вперед:
- Какой срок жизни у этих деревьев?
- Восемьсот лет, сэр. Это новейшая модель дубояблони. Дают фрукты, орехи, освежающий напиток, тень, три вида ценного сырья, могут служить великолепным строительным материалом, закрепляют почву и…
- Вы что, хотите, чтобы я обанкротился? — закричал Модели. — Двести лет — предостаточно для дерева. Откачайте три четверти их жизненной силы и слейте в бак!
- Этого срока не хватит для осуществления всех запланированных функций, — возразил Орин.
- Ну и сократите список! Орехи, тень, и достаточно. Незачем делать из каждого дерева чертов сундук с сокровищами! Ну, а этих коров кто там расставил?
- Я, сэр, — признался Бруксайд. — Я думал, что местность с ними.., ну, выглядит как-то уютнее.
- Болван! — рявкнул Модели. — Местность должна выглядеть уютной только до продажи, но никак не после. Эта планета продана немеблированной. Отправьте коров в чан с протоплазмой.
- Есть, сэр, извините. — Орин склонил голову. — Что еще?
- Еще сто тысяч глупостей. Надеюсь вы и сами способны во всем разобраться. Например, это что? — он указал на Кармоди. — Статуя или еще что-нибудь? Он что, должен спеть песню или стихи прочесть, когда появятся жители?
Кармоди сказал:
- Сэр, я не часть обстановки. Меня прислал ваш друг.., э-э, Мелихрон. Я ищу дорогу домой…
Но Модели его не слушал. Пока Кармоди пытался что-то объяснить, он уже распоряжался:
- Что бы то ни было, все равно! В контракте это не оговорено. Туда же, в протоплазму, вместе с коровами!
- Эй! — завопил Кармоди, когда его поволокли рабочие. — Эй, подождите минутку! Я не часть этой планеты! Мелихрон прислал меня! Подождите! Постойте! Послушайте!
- Вам бы надо со стыда сгореть! — кричал на помощников Модели, не обращая внимания на вопли Кармоди. — Что это? Кто додумался? Еще одна из ваших декоративных штучек, Орин?
- Нет! — крикнул Орин. — Я его сюда не ставил.
- Значит, это ваша работа, Бруксайд?
- Впервые в жизни вижу его, сэр.
- Н-да, — задумался Модели. — Вы оба дураки, но врунами не были никогда. Эй! — крикнул он рабочим. — Тащите его назад.
- Все в порядке, сэр, возьмите себя в, руки, — сказал он дрожащему Кармоди. — Терпеть не могу истерик! Вам лучше? Ну вот и отлично! Так как же вы попали в мои владения и почему я не должен превращать вас в протоплазму?

Глава 12

- Ясно, — сказал Модели, когда Кармоди закончил свой рассказ. — Поистине занятная история, хотя вы излишне все драматизируете. Значит, вы ищете планету, которая называется Земля?
- Именно так, сэр.
- Земля? — Модели почесал лоб. — Ну, кажется, вам повезло. Припоминаю такое место.
- Неужели, мистер Модели?
- Да-да, конечно, — уверенно сказал Модели. — Маленькая зеленая планета, и на ней кормится раса мономорфных гуманоидов, похожих на вас. Правильно?
- Совершенно верно! — вскричал Кармоди.
- У меня хорошая память на такие дела, — продолжал Модели. — А в данном случае причина особая. Дело в том, что это я создал вашу Землю.
- В самом деле, сэр? Создали Землю?
- Да, я отлично помню это, потому что в процессе создания я попутно изобрел науку. Возможно, эта история покажется вам любопытной… А вы, — он обернулся к помощникам, — вы, надеюсь, сделаете для себя полезные выводы.

ИСТОРИЯ СОТВОРЕНИЯ ЗЕМЛИ  

- Я был тогда скромным подрядчиком, — начал Модели. — Ставил то там, то тут планетку-другую, изредка, в лучшем случае, карликовую звезду. С заказами было туго, клиенты попадались капризные, придирались, задерживали платежи и спорили из-за каждой мелочи: «Переделай тут, переделай там, и почему это вода течет вниз, а не вверх, и почему тяготение велико, и зачем горячий воздух поднимается, когда лучше бы ему опускаться?» И тому подобное.
А я тогда был совсем наивным и принимался им все объяснять — с эстетической и с практической точки зрения. Вскоре на вопросы и ответы у меня стало уходить больше времени, чем на работу. Сплошные тары-бары! И я начал понимать, что нужно что-то изменить, но что именно, никак не мог сообразить.
И вот как раз перед этим проектом «Земля» мне пришли в голову кое-какие мысли насчет объяснений с клиентами. Помню, я как-то сказал себе: «Форма вытекает из содержания». И мне понравилось, как это звучит. «Почему же форма должна вытекать из содержания?» — спросил я себя тогда и сам же себе ответил: «Потому что это непреложный закон природы и одна из фундаментальных аксиом прикладной науки». Мне понравилось, как звучит и это утверждение, хотя особого смысла тут не было.
Но не в смысле суть. Суть в том, что я сделал открытие. В мою бытность рекламным агентом и коммивояжером мне не раз приходилось исправлять ошибки, а тут я изобрел хитрый фокус под названием «доктрина научного детерминизма».
Земля была пробным камнем, потому я ее и запомнил.
Пришел ко мне заказывать планету высокий бородатый старик с пронзительным взглядом. (Так начиналась ваша Земля, Кармоди.) С работой я справился быстро, кажется, дней за шесть, и думал уже, что все трудности позади. Как и здесь, это был обычный заказ с проектом и сметой, и, как и здесь, я кое-что урезал. Но вы бы послушали этого заказчика! Можно было подумать, что я обобрал его до нитки, глаза украл с лица.
«Почему столько ураганов?» — приставал он.
«Это часть вентиляционной системы», — ответил я. (По правде говоря, я тогда немного торопился и попросту забыл поставить в атмосфере предохранительный клапан.) «Три четверти планеты залито водой! — брюзжал он. — Я же ясно поставил в условиях, что отношение суши к воде — четыре к одному!» «Но мы не можем себе этого позволить», — объяснил я. (А я давно засунул куда-то его дурацкие условия. Никогда не храню эти смехотворные проекты на одну планетку.) «И такую крошечную сушу вы заполнили пустынями, болотами, джунглями и горами!» «Это сценично», — отметил я.
«Плевал я на сценичность! — гремел этот тип. — Один океан, дюжина озер, несколько рек, одна-две горных цепи — этого вполне достаточно, чтобы украсить местность и создать хорошее настроение. А вы что мне подсунули? Брак!» «На то есть причина», — сказал я. (На самом деле нельзя было уложиться в смету, не подсунув среди прочего подержанные горы, океан и парочку пустынь, которые я купил по дешевке у межпланетного старьевщика Урии. Но не рассказывать же об этом!) «Причина! — застонал он. — А что я скажу моему народу? Я помещаю на эту планету целую расу, а может даже две или три. Это будут люди, созданные по моему образу и подобию, с таким же острым глазом, как у меня. Что мне сказать им?» Я-то знал, что им сказать и куда послать. Но я не хотел быть невежливым. Хотелось подыскать подходящее объяснение. И я нашел таки некую штуковину — всем фокусам фокус.
«Просто изложите им научную истину, — заявил я. — Скажите, что так и должно быть по науке».
«Как-как?» «Это детерминизм, — сказал я (название пришло экспромтом). — Все довольно просто, несмотря на некоторую эзотеричность. Прежде всего: форма вытекает из содержания, поэтому ваша планета именно такова, какой должна быть по самой своей сути. Далее: наука неизменна, следовательно, все изменяемое — ненаучно. И, наконец, все вытекает из законов природы. Вы не можете знать заранее, каковы эти законы, но, будьте уверены, они есть. Так что никто не должен спрашивать: «Почему так, а не иначе?» Вопрос должен звучать так: «Как это действует?» Задал он мне еще несколько каверзных вопросиков. Старик оказался довольно сообразительным, но зато ни бельмеса не смыслил в технике. Его коньком были этика, мораль, религия и всякие такие призрачные материи. Он был из тех типов, что обожают абстракции, вот он и бубнил:
«Все действительное разумно! Гм, весьма заманчивая формула, хотя и не без налета стоицизма; надо будет использовать это в поучениях для моего народа… Но скажите на милость, как я могу сочетать фатализм науки со свободой воли, которую я намерен даровать моему народу? Они же противоположны!» Да, тут старикашка едва не загнал меня в угол. Но я улыбнулся и, откашлявшись, чтобы дать себе время на размышления, небрежно бросил:
«Ответ ясен!» (Когда не знаешь, что сказать, лучше ответа не найти.) «Вполне возможно, — согласился он. — Но мне он неизвестен».
«Послушайте, — сказал я. — Эта свобода воли, которую вы даруете своему народу, она ведь тоже разновидность фатализма?» «Ну, можно считать и так. Но есть и разница…» «А кроме того, — быстро добавил я, — с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы?» «Конечно несовместимы», — сопротивлялся он.
«Все дело в том, что вы совершенно не понимаете науки, — напирал я, проделывая у него перед носом старый трюк. — Видите ли, сэр, одним из основных законов науки является признание определяющей роли случая. А случайность (как вам, наверное, известно) — это и есть математический эквивалент свободы воли».
«Но вы противоречите сами себе», — упирался он.
«Это как посмотреть, — ответил я. — Противоречие — наиболее фундаментальный принцип устройства Вселенной. Противоречие рождает борьбу, без которой все приходит к энтропии. Поэтому у нас не было бы ни единой планеты или вселенной, если бы все не находилось в невозможном на первый взгляд состоянии противоречия». »На первый взгляд?» — быстро переспросил он.
«Ясно, как день, — подтвердил я. — Но это еще не все. Возьмите, например, какую-нибудь изолированную тенденцию. Что произойдет, если вы доведете эту тенденцию до предела?» «Не имею ни малейшего понятия, — сказал старик. — Недостаточно подготовлен для такого рода дискуссий».
«Да просто-напросто тенденция превратится в свою противоположность».
«Неужели?» — потрясение переспросил он.
«В самом деле, — заверил я его. — У меня в лаборатории есть бесспорные доказательства, но их демонстрация будет скучновата…» «Нет-нет, мне достаточно вашего слова, — поспешно сказал старик. — Ведь у нас же соглашение…» Соглашение — это все равно, что контракт, но звучит благороднее.
«Парные противоположности, — бормотал он. — Детерминизм. Тенденции, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, это слишком сложно».
«Сколь сложно, столь же эстетично, — сказал я. — Однако, я еще не кончил насчет предельных превращений».
«Продолжайте, будьте добры!» — попросил он.
«Спасибо. Так вот, еще у нас имеется энтропия. Это означает, что при отсутствии внешних воздействий все стремится идти своим чередом (а в моей практике бывало, что и при наличии внешних воздействий). Таким образом, мы получаем, что энтропия заставляет вещи двигаться к своим противоположностям. Ведь если одна вещь движется к своей противоположности, то и все другие движутся к своим противоположностям, поскольку этого требует наука. Такая вот картина. Все противоположности как безумные несутся к своим противоположностям и становятся своими противоположностями. И на более высоком уровне организации картина та же самая. И так далее. Чем дальше, тем больше! Так, да?» «Кажется, так», — согласился он.
«Прекрасно! А теперь возникает вопрос, все ли это? То есть, ограничивается ли все этим круговоротом противоположностей? Нет, сэр, вот что самое замечательное! Эти противоположности, которые прыгают туда-сюда, как дрессированные тюлени в цирке, на самом деле — лишь один из аспектов действительности. Потому что… (здесь я сделал паузу, а потом заговорил как можно проникновеннее) потому что за шумом и суматохой явлений реального мира прячется мудрость. Эта скрытая мудрость, сэр, видна за иллюзорными формами вещей и явлений. Она просвечивает в глубочайших деяниях Вселенной, пребывающей в состоянии великой и величественной гармонии».
«Как вещь может быть одновременно и реальной, и иллюзорной?» — быстро спросил он.
«Не мне знать, как ответить на такие вопросы, — сказал я. — Я только скромный научный работник и вижу лишь то, что вижу. И действую соответственно. Но быть может, за всем этим стоит нравственный смысл?» Старец задумался. Я видел, как он борется с собой. Конечно, любой на его месте тут же нашел бы ошибку в моих построениях, и все они рассыпались бы в прах. Но, как и все яйцеголовые очкарики, он обожал противоречия и склонен был включить их в свою систему. Здравый смысл подсказывал ему, что в природе не может быть таких трюков, что бы я там ни говорил, но интеллектуальность нашептывала, что, быть может, вещи только кажутся такими сложными, а за всем этим кроется простой и прекрасный единый принцип, а если и не принцип, то хотя бы мораль. Главное, я задел его слабую струнку, помянув о нравственности. Старикашка помешался на этике, он прямо-таки был начинен ей; его запросто можно было назвать «мистер Этика». А я случайно подбросил ему идею, что вся эта проклятая Вселенная, все ее постулаты и противоречия, все законы и беззакония — суть воплощение высоких нравственных принципов. «Пожалуй, все это глубже, чем я думал, — сказал он через некоторое время. — Я собирался наставлять мой народ только в этике, нацелив его на высшие нравственные проблемы, вроде: «как и зачем должен жить человек?», а не на вопросы о строении живой материи. Я хотел, чтобы люди изведали глубины радости, страха, жалости, надежды, отчаяния, а не превратились в ученых крыс, которые изучают звезды и радуги, а затем создают на базе своих наблюдений величественные, но ни на что не годные гипотезы. Я кое-что знаю о вселенной, но считал эти знания необязательными. Вы меня поправили».
«Ну что вы, — сказал я. — Яне хотел доставлять вам хлопоты. Я просто думал, что нужно обратить ваше внимание…» Старик улыбнулся:
«Этими хлопотами вы избавили меня от гораздо больших хлопот. Я могу творить по своему образу и подобию, но никогда не стану создавать целый мир, населенный миниатюрными копиями меня. Для меня важна свобода воли. И она будет у моих созданий — им на славу и на беду. Они получат эту блестящую бесполезную игрушку, которую вы называете наукой, будут носиться с ней и превращать в божество всякие физические противоречия и звездные абстракции. Они будут гоняться за познанием вещей и забудут о познании собственного сердца. Вы предупредили меня, и за это я вам признателен…» Я облегченно вздохнул. Откровенно говоря, он заставил меня понервничать. Я ведь думал, что он ничего из себя не представляет, с важными персонами не общается, а тут оказывается, у него благородные манеры. Все время я опасался, что он доставит мне массу хлопот, причем для этого ему достаточно было произнести всего несколько слов. Произнесет — и готово, фраза, как отравленный дротик, вонзится в мой мозг и останется в нем навсегда. Честно говоря, это меня тревожило.
Да, сэр, этот старый шут должно быть читал мои мысли. Ибо он сказал:
«Не беспокойтесь! Этот мир, который вы построили для меня, я принимаю без переделок. Он хорошо мне послужит, именно таким, какой он есть. Что же касается дефектов и недочетов, их я принимаю тоже — и не без благодарности; я даже оплачу их».
«Как? — спросил я. — Как вы оплатите ошибки?» «Приняв их без возражений, — сказал он. — Приму, повернусь и уйду, чтобы заниматься своими делами и делами моего народа».
И не добавив ни единого слова, старый джентльмен удалился.

* * *

Да, все это заставило меня задуматься. Я придумал кучу аргументов, а последнее слово почему-то осталось за этим стариком. Я понял, что он имел в виду: свои обязательства по контракту он выполнил и больше не хотел иметь со мной дела. Он ведь не сказал ни слова мне лично, что с его точки зрения было разновидностью наказания.
Но это с его точки зрения. На что мне его слова? Конечно, мне хотелось что-нибудь от него услышать. Это вполне естественно. И через некоторое время я попытался увидеть его, но он не захотел со мной встречаться.
Конечно, дело вовсе не в этом.
Я неплохо заработал на том мире. И даже, если бы пришлось кое-что подправить, я не стал бы шуметь. Дело есть дело. Вы заключаете контракт, чтобы получить прибыль. И вам невыгодно слишком много переделывать задним числом.
Но я хотел бы сделать вывод из всей этой истории, а вы, мальчики, слушайте внимательно. У науки полным-полно законов — такой уж я ее изобрел. Почему я изобрел ее такой? Потому что физические законы помогают ловкому дельцу так же, как юридические законы помогают адвокату. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки служат для того, чтобы помогать, а не мешать вам. Они должны снабжать вас оправданиями. Большей частью они более или менее справедливы, и это помогает.
Но всегда помните: законы помогают объясняться с заказчиками после работы, а не до нее. У вас есть проект, и вы его осуществляете так, как вам удобнее, а затем подгоняете факты к результатам, а не наоборот.
Не забывайте, что наука создана как словесный барьер против людей, задающих вопросы. Но она не должна быть использована против вас. Если вы хоть что-то усвоили, то должны понимать, что наша работа абсолютно необъяснима. Мы просто делаем ее — иногда выходит хорошо, а иногда плохо.
И никогда не пытайтесь разобраться, почему что-то получилось, а что-то нет. Не спрашивайте и не воображайте, что объяснение существует. Дошло?
Оба помощника поспешно кивнули. У них были просветленные лица, словно они обрели истинную веру. Кармоди готов был держать пари, что эти молодые люди запомнили каждое слово своего патрона, и эти слова уже становятся для них.., законом.

Глава 13

Кончив рассказ. Модели замолчал и мрачно нахмурился: видимо, его донимали грустные мысли. Затем он выпрямился и сказал:
- Кармоди, лицо моего ранга всегда осаждают разного рода просители. Каждый год я делаю взносы в Кислородный Фонд для Нуждающихся Углеродников. Еще я помогаю Проекту Межзвездной Перестройки, Фонду Космической Колонизации и программе «Спасите молодежь!». По-моему, этого достаточно и к тому же подобная благотворительность учитывается при уплате налогов. — Ладно, — сказал Кармоди, в котором внезапно проснулась гордость. — Я не нуждаюсь в вашей благотворительности.
- Не прерывайте меня! — строго сказал Модели. — Да, этих даров достаточно для удовлетворения моей склонности к гуманитарной помощи. Кроме того, я не люблю иметь дело с личными просьбами. Они запутаны, нестандартны и очень хлопотливы.
- Понимаю, — согласился Кармоди. — Думаю, мне лучше уйти, — добавил он, хотя не имел ни малейшего понятия, куда ему идти и как это сделать.
- Я просил не прерывать меня, — повторил Модели. — Да, я не люблю персональных просьб, как я уже говорил, но на этот раз я намерен сделать исключение и помогу вам вернуться на вашу планету.
- Почему? — удивился Кармоди.
- Прихоть! — пожал плечами Модели. — Этакая фантазия с примесью альтруизма. Итак, Кармоди…
- Да-да, слушаю.
- Итак, если вы попадете домой (даже при моей помощи это сомнительно), я попросил бы вас передать некоторое послание.
- Обязательно! Кому послание?
- Ну, само собой разумеется, этому бородатому старику, которому я построил вашу планету. Полагаю, он еще командует у вас?
- Не знаю, — сказал Кармоди. — По этому поводу у нас много спорят. Некоторые говорят, что он всегда был и есть, другие считают, что он умер (хотя на мой взгляд, это надо понимать метафорически), третьи же утверждают, что его никогда и не было.
- Он еще там, — убежденно сказал Модели. — Не такая фигура, чтобы убить его ломом. Но отлучиться он мог, это на него похоже. Импульсивная особа, вы же знаете. Начинен всякой высокой моралью и ждет, что его народ станет жить по ней. Конечно, он раздражителен, может даже на время исчезнуть из виду, если дела идут не так. Кроме того, он деликатен: знает, что людям не нравится, когда чего-нибудь слишком много: ростбифа, красоток или Бога. Поэтому он вполне мог вычеркнуть себя, так сказать, из меню, пока у людей вновь не появится аппетит.
- Похоже, вы его хорошо понимаете, — сказал Кармоди.
- Да, у меня было время подумать.
- Но позвольте заметить, — заметил Кармоди, — что ваша точка зрения не совпадает с известными мне теологическими представлениями. Мысль о том, что Бог может быть сговорчив или обидчив…
- Он должен быть таким, — сказал Модели. — И более того! Он должен быть в высшей степени эмоциональным существом. Таким же как вы и, полагаю, как другие представители человеческого рода.
Кармоди кивнул.
- Да, вы именно такие! Ведь он же решил создать вас по своему образу и подобию. Очевидно, он так и сделал. Я сразу заметил у вас фамильные черты. В каждом из вас есть немного Бога, Кармоди, но вы не должны зазнаваться по этому поводу.
- Но я никогда с ним не встречался, — усомнился Кармоди. — Я даже не знаю, как передать ему ваше послание.
- Это очень просто! — сказал Модели с оттенком раздражения. — Когда попадете домой, вы должны просто сказать все вслух, громко и ясно.
- И вы думаете, он услышит?
- Он не может не услышать! Это его планета, как вы сами знаете, и он проявляет большой интерес ко всем своим жильцам. Если он захочет, чтобы вы связались с ним другим способом, он даст вам знать об этом.
- Хорошо, я так и сделаю, — пообещал Кармоди. — И что же вы хотите передать ему?
- Ну, не слишком много, — вдруг замялся Модели. — Видите ли, он достойный старый джентльмен, и мне чуточку стыдно за планету, что ему я подсунул. Вредного в ней нет ничего, она вполне пригодна для жизни — и все такое… Но этот старикан настоящий джентльмен. Я имею в виду, таких, как он, сейчас почти не встретишь. Так что мне хотелось бы обновить эту его планету, всю целиком и бесплатно, это не будет стоить ему ни цента. Если он согласится, я превращу вашу планету в настоящий рай, хоть сейчас на выставку. Ведь я же чертовски хороший инженер, вы уж мне поверьте; не стоит судить обо мне по всякой муре, которую я навертел, чтобы заработать доллар-другой.
- Я расскажу ему, — пообещал Кармоди. — Но, откровенно говоря, сомневаюсь, что он примет ваше предложение.
- И я сомневаюсь, — мрачно сказал Модели. — Он упрямый старик и не желает никаких одолжений. Но я хочу предложить ему еще кое-что, причем совершенно искренне. — Модели запнулся, но затем продолжил:
- Спросите его заодно, не согласится ли он встретиться со мной как-нибудь, поболтать…
- Почему бы вам не сходить к нему самому?
- Я пробовал раза два, но встреча не состоялась. У этого вашего старика мстительный характер. Но может он смягчится?
- Может быть, — сказал Кармоди с сомнением. Так или иначе, я все передам. Но если вам хочется поговорить с Богом, мистер Модели, почему бы вам не поговорить с Мелихроном?
Модели откинул голову и захохотал.
- С Мелихроном? С этим дебилом? Да у этого помпезного, самовлюбленного осла и мыслишки стоящей не найдется! Собака и та больше смыслит в метафизике! Ведь божественность, говоря профессионально, это что? Это просто сила и власть, и ничего магического в ней нет. Это вам не панацея от всех болезней. И вообще, среди Богов нет двух похожих. Вы об этом знали?
- Нет, не знал.
- Ну так знайте. Это может вам когда-нибудь пригодится.
- Спасибо, — сказал Кармоди. — Но знаете ли, до сих пор я вообще не верил в Бога.
Модели задумался на минуту, потом сказал:
- С моей точки зрения существование Бога или Богов очевидно и неизбежно. Верить в Бога столь же легко и естественно, сколь верить в яблоко, не более и не менее. Только одна вещь стоит на пути к этой вере.
- Какая же?
- Принцип Бизнеса, который более фундаментален, чем закон всемирного тяготения. Где бы вы не оказались в Галактике, повсюду вы найдете бизнес: пищевой и строительный, военный и мирный, правительственный и, конечно, божественный, который называется «религией». И это самая предосудительная линия поведения. Я могу целый год рассказывать вам о порочных и грязных идеях, которыми торгует религия, но вы наверняка слышали о них и раньше. Но я сейчас имею в виду одну черту, которая лежит в основе всех молитв и которая кажется мне особенно противной.
- Какую же?
- Глубочайшее, фундаментальное лицемерие, которое лежит в основе религии. Судите сами: ни одно существо не может молиться, если оно не обладает свободой воли. Однако, свободная воля свободна. И будучи свободной она неуправляема и непредсказуема. Поистине, божественный дар. Необязательность делает возможным состояние свободы. Существование в состоянии свободы — увлекательная штука, причем таким оно и задумывалось. А что предлагают религии? Они говорят: «Превосходно, вы обладаете свободой воли, чтобы стать рабами Бога и нашими». Какое бесстыдство! Бог, который и муху не обидит, изображается этаким верховным рабовладельцем! Да услышав это, каждое существо с душой должно взбунтоваться. Богу надо служить по своей воле, или не служить ему вообще. Только таким путем ты сохраняешь верность себе и дару свободы воли. Богом данному.
- Кажется, я вас понимаю, — сказал Кармоди.
- Возможно я изложил это слишком сложно, — продолжал Модели. — Но есть и более простая причина, чтобы избегать религии.
- Какая же?
- Стиль. Напыщенный, увещевающий, болезненно-слащавый, покровительственный, искусственный, скучный, насыщенный смутными образами или громкими лозунгами, пригодный только для чувствительных старых дам или малокровных детишек. Нет, в церкви я Бога не найду, даже если и пойду туда. У этого старого джентльмена слишком много вкуса и твердости, слишком много гордости и гнева. Не могу поверить, что он в церкви, и точка. А зачем я пойду туда, где Бога нет?

Глава 14

Пока Модели конструировал машину для возвращения на Землю, Кармоди был представлен самому себе. Модели мог работать только в полном одиночестве, Приз, по-видимому, снова погрузился в спячку, а младшие инженеры Орин и Бруксайд были туповаты и не интересовались ничем, кроме своей работы. Так что Кармоди не с кем было даже поговорить. Он очень скучал и, чтобы убить время, отправился на атомостроительную фабрику.
- Раньше все это делали вручную, — объяснял ему краснолицый мастер. — Теперь машинами, но схема та же. Сначала мы берем протон, присоединяем к нему нейтрон с помощью патентованной энергосвязи мистера Модели. Затем, при помощи стандартной микрокосмической центрифуги запускаем на заданные орбиты электроны. После этого вставляем все прочее: мю-мезоны, позитроны — такого сорта пряники. И все дела.
- А на атомы золота или урана у вас много заказов?
- Не слишком. Чересчур дорого. Главным образом мы штампуем водород.
- Антиматерию тоже?
- Лично я никогда не видел в ней особого смысла, — сказал мастер. — Она ведь взрывается, когда вступает в контакт с нормальной материей. Но мистер Модели все-таки торгует ею. Делают антиматерию, конечно, на отдельной фабрике.
- Понятно. Должно быть у вас много проблем с упаковкой.
- Нет, не очень, — заверил его мастер. — Мы используем для этой цели нейтральный картон.
Они двинулись дальше мимо гигантских машин. Кармоди ломал голову, пытаясь придумать какой-нибудь вопрос. Наконец он спросил:
- А протоны и электроны вы тоже делаете сами?
- Ни-ни! Мистер Модели не захотел возиться с этой мелочевкой. Субатомные частицы мы получает от субподрядчиков. Кармоди хмыкнул, и мастер взглянул на него с подозрением. Они продолжали бродить по фабрике, пока у Кармоди не заболели ноги. Он устал и отупел, и это его раздражало. Он твердил себе, что должен быть доволен. Вот оно, место, где изготовляются атомы, где сепарируется антиматерия! Вот перед ним гигантская машина, которая экстрагирует космические лучи из сырого пространства, очищает их и закупоривает в громадные зеленые контейнеры. Позади термальный зонд для исследования старых звезд. А слева…
Бесполезно. Прогулка по фабрике Модели вызывала у Кармоди такую же скуку, как давняя экскурсия на сталелитейный завод в Индиане. И ту же волну угрюмого раздражения и тупого бунта ощущал он в коридорах Лувра, Прадо и Британского музея. И он подумал, что чудеса хороши только в малых дозах. Себя не обманешь и не переупрямишь.
Человек везде остается самим собой, даже если его перенесли внезапно в Тимбукту или на Альфу Центавра. И будучи честен сам с собой, Кармоди откровенно признал, что вместо созерцания чудес Вселенной он с гораздо большим удовольствием катался бы на лыжах по снежным склонам Стоу или скользил бы на яхте под Адским мостом возле Таити. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.
«Видно я не из породы Фаустов, — сказал он себе. — Все секреты Вселенной разложены передо мной, как старые газеты, а я мечтаю о раннем февральском утре в Вермонте и о свежем пушистом снеге».
Какое-то время Кармоди изводил себя подобными мыслями, а потом махнул на все рукой. В конце концов, еще не известно, как повел бы себя Фауст на этой Выставке Старых Мастеров. Ведь он привык все делать сам. Бели бы дьявол поднес ему эти занятия на блюдечке, Фауст наверняка бросил бы науку и занялся альпинизмом или чем-нибудь еще в том же духе.
Кармоди задумался, а потом произнес вслух:
- Ну и что? Что за шумиха вокруг этих вселенских секретов? Их слишком переоценивают — как и все остальное. А когда подойдешь поближе, то оказывается, что ничего там особенного.
Даже, если это рассуждение и было неверным, по крайней мере оно утешало Кармоди. Но все равно он скучал. А Модели все не находил решения.
Время тянулось очень медленно. Было трудно судить о его истинной скорости, но у Кармоди создалось впечатление, что оно еле-еле ползет — дни складывались в недели, недели в месяцы. Еще у него было чувство (а может, предчувствие), что Модели не так просто выполнить так легко сорвавшееся с его губ обещание. Возможно, ему проще построить новую планету, чем найти старую. И, осознав всю сложность задачи, Кармоди пал духом.
В один прекрасный (условно говоря) день Кармоди осматривал лес, сделанный Орином и Бруксайдом по заказу приматов планеты Кэтс-11 взамен старого, разрушенного метеоритом. Деньги на новый лес собирали школьники, причем сумма оказалась вполне достаточной для оплаты первоклассной работы.
Когда инженеры и рабочие ушли, Кармоди двинулся в лес. Да, Модели и его команда могли работать как следует — конечно, когда относились к работе серьезно. Лес был образцом творческого подхода к решению задачи.
Для прогулок здесь были поляны с плотным пружинистым грунтом, затененные широколистными кронами: удобно ноге и приятно глазу.
Деревья были незнакомые, но Кармоди, игнорируя различия, предпочитал именовать их по-земному.
Все деревья выглядели, как на подбор, а чтобы это зрелище не приедалось, в планировку включили декоративный подлесок. Той же цели служили сверкавшие то тут, то там стремительные речушки (не глубже трех футов). Было здесь и небольшое ярко-голубое озерцо, обрамленное темными соснами (или их эквивалентом), и миниатюрное болото с мангровыми зарослями, обсаженное кипарисами, черными эвкалиптами, магнолиями и ивами, а также кокосовыми пальмами. Подальше от воды росли дикие сливы, вишни, каштаны, орехи, апельсины, финики и инжир.
Превосходнейшее место для пикников!
Ни одна из сторон древесного потенциала леса не была упущена из виду. Юные приматы могли здесь гоняться вверх и вниз по прямоствольным вязам и сикоморам, играть в салочки на ветвистых дубах, качаться, как на качелях, на плетях винограда и плюща. А для старших изготовили гигантские секвойи, чтобы детский визг не мешал им дремать или играть в карты.
Но всем этим совершенство конструкции не исчерпывалось. Даже столь неискушенный наблюдатель, как Кармоди, мог заметить, что в маленьком лесу создана простая, приятная и целесообразная экология. Здесь были и птицы, и звери, и прочая живность. Были цветы и были нежалящие пчелы, чтобы опылять цветы и собирать нектар, и были забавные медвежата, чтобы воровать пчелиный мед. Были гусеницы, чтобы угощать цветами и яркокрылые птицы, чтобы угощаться гусеницами, и проворные рыжие лисицы, чтобы поедать птиц, и медведи, чтобы поедать лис, и приматы, чтобы поедать медведей.
А когда приматы Кэтса умирали, их хоронили без гробов в изящных могилах — почтительно, но без лишней суеты, и они служили пищей червям, птицам, лисам, медведям и даже одному-двум видам цветов. Таким образом кэтсиане тоже занимали важное место в лесном круговороте жизни и смерти, и это им нравилось, потому что в них была сильна общественная жилка.
Кармоди наблюдал за всем этим, прогуливаясь в одиночестве (с ним был только котелок-Приз), и грустно размышляя о потерянном доме. И вдруг позади него хрустнула ветка.
Ветра не было, в пруду купались медведи. Почувствовав позади себя чье-то присутствие, Кармоди насторожился и медленно повернулся.
Что-то там было. Что-то было существом в громоздком скафандре из серого пластика, башмаках а-ля-франкенштейн и прозрачном шлеме. На поясе скафандра болтался десяток различных приборов и инструментов. Кармоди сразу узнал в этом чудище землянина — кто еще мог так вырядиться?
Позади и правее была еще одна фигура, более стройная, но одетая так же. Кармоди сразу увидел, что это женщина и даже очень привлекательная.
- Боже мой! — воскликнул Кармоди. — Каким чудом вас занесло именно сюда?
- Тес! — прошипел землянин. — Слава Богу, мы прибыли во время. Боюсь, однако, самое опасное еще впереди.
- Отец, есть ли у нас хоть какие-то шансы? — спросила девушка.
- Шансы есть всегда, — мрачно улыбнувшись, ответил мужчина. — Только я не дал бы за них и ломаного гроша. Может, доктор Мэддокс что-нибудь придумает.
- Он ведь всегда на высоте, правда, пап?
- Именно так, Мэри, — ласково ответил мужчина. — Док Мэддокс выше всех нас на голову. Но на этот раз его (да и всех нас) едва не перехитрили.
- Я уверена, мы найдем выход, — безмятежно сказала девушка.
- Может быть. Но, так или иначе, пока в наших старых дюзах есть хоть фунт тяги, им не поздоровится.
Мужчина повернулся к Кармоди, и взгляд его стал суровым.
- Надеюсь, ты стоишь того дружище.
Три жизни поставлены на карту ради тебя.
Ответить на такое заявление было трудновато, и Кармоди промолчал.
- А теперь на корабль. Идти за мной, шаг в шаг, — скомандовал мужчина. — Нужно доложить Доку результаты разведки.
Вытащив из-за пояса тупорылый пистолет, мужчина устремился в лес. Девушка поспешила за ним, ободряюще взглянув на Кармоди через плечо. Кармоди последовал за ней.

Глава 15

- Эй, подождите минутку, что все это значит? — крикнул Кармоди, пробираясь через лес вслед за людьми в скафандрах. — Послушайте, кто вы? Что вы здесь делаете?
- Это просто ужасно, — воскликнула девушка, краснея от смущения. — В спешке мы даже не представились. Вы, наверное, сочли нас невежами, мистер Кармоди.
- Ну что вы! — вежливо сказал Кармоди. — Но мне все-таки хотелось бы знать, кто вы такие, тем более, что вы уже знаете, кто я.
- Конечно, знаю, — сказала девушка. — Я Эвива Кристиансен. А это мой отец — профессор Ларе Кристиансен.
- Отбросьте «профессора», — крикнул Кристиансен, не оборачиваясь. — Зовите меня Ларе, или Крис, как вздумается.
- Ну ладно, пап, — прервала его Эвива, делая вид, что сердится. — Как бы то ни было, мистер Кармоди…
- Меня зовут Том.
- Хорошо, Том, — согласилась девушка, мило краснея. — Так о чем это я? Ах да, мы с папой работаем в ЗМСС. Не знаете? Это Земная Межзвездная Спасательная Служба — филиалы в Стокгольме, Женеве и Вашингтоне, округ Колумбия.
- Боюсь, я никогда не слышал о вашей организации, — сказал Кармоди.
- Ничего удивительного. Земля только на пороге межзвездных исследований. Увы, новые источники энергии, намного превосходящие известные вам примитивные атомные установки, все еще не вышли из стадии лабораторных разработок. Но близок тот день, когда космические корабли с земными пилотами полетят в самые отдаленные уголки Галактики. И тогда на нашей старой усталой планете обязательно наступит эра всеобщего мира и сотрудничества.
- Новая эра? — переспросил Кармоди. — Почему?
- Потому что не будет больше причин для войн, — ответила Эвива. Она немного запыхалась, потому что все трое пробирались сквозь густой кустарник. — В Галактике множество миров, как вы сами могли заметить, и достаточно простора для социальных экспериментов, приключений и всего, что вам в голову взбредет. Так что энергия человека будет направлена вовне, вместо того, чтобы растрачиваться на одной планете посредством разрушительных междоусобных войн.
- Малютка попала прямо в точку, — сказал Ларе Кристиансен своим грубоватым, но дружелюбным басом. — Между прочим, она у меня нахватала сорокнадцать ученых степеней, чтобы ее лепет выглядел солиднее.
- А папуля разговаривает, как хулиган. — Эвива снова покраснела. — Но у него самого в ранце три Нобелевских!
И отец с дочерью обменялись взглядами, угрожающими и нежными одновременно.
- Но вернемся к делу, — сказала Эвива. — Дела обстоят так, вернее, будут обстоять так через пару лет. Но мы опережаем всех благодаря доктору Мэддоксу, с которым вы вскоре встретитесь. — Эвива помедлила, затем добавила, понизив голос: — Не думаю, что выдам секрет, если скажу вам… Доктор Мэддокс.., э-э.., мутант.
- Черт возьми, не надо бояться этого слова, — прохрипел Ларе Кристиансен. — Мутант может быть не хуже нас с вами. Что касается доктора Мэддокса, то он примерно в тысячу раз лучше!
- Это доктор Мэддокс воплотил этот проект в жизнь, — продолжала Эвива. — Он просчитал все будущее (как он это сделал, я не знаю) и установил, что вскоре, после открытия неограниченного источника дешевой энергии, портативного и безопасного, у нас появятся космические корабли, способные долететь до любой звезды. И масса людей отправится в космос без специального оборудования и навигационных приборов…
- Масса недоделанных дураков, — прокомментировал Кристиансен.
- Ну папа! Как бы то ни было, этим людям понадобится помощь. Однако Галактический Патруль не будет организован еще 87238874 года. Так что, сами видите…
- Вижу, — согласился Кармоди. — Вы решили, никого не дожидаясь, приступить к делу.
- Да.
И приступили, — сказала Эвива. — Папа очень склонен помогать людям, хотя в это трудно поверить из-за его постоянного ворчания. А что хорошо для отца, хорошо и для меня. Что же касается доктора Мэддокса, то он вершина вершин.
- Козырный туз, — добавил Кристиансен. — Он человек сверхособенный. У мутантов обычны отклонения в отрицательную сторону, сами знаете. Но раз или два на тысячу вместо пирита находишь золото. У доктора Мэддокса целая линия семейных мутаций, и все необъяснимо благоприятные.
- Мы подозреваем благожелательное вмешательство пришельцев, — сказала Эвива почти шепотом. — Мы сумели проследить родословную Мэддокса только на два столетия назад, но и этого достаточно. Эллил Мэдокси — прапрапрадед нашего доктора был шахтером в Уэльсе. Почти двадцать лет он работал в знаменитой копи Олд Гринджи и один из немногих сохранил здоровье. Это было в 1739 году. Недавно, когда Олд Гринджи начали разрабатывать снова, там открыли сказочные запасы урана.
- Их и должны были найти там, — вмешался Кристиансен. — Теперь дальше. Мы встречаем эту семью в 1801 году в Оаксаке. Это в Мексике. Томас Мэдокси женился на прекрасной и гордой Терезите де Вальдес, графине Арагонской, владелице великолепной гациенды в южной Мексике. Утром 6 апреля, когда Томас объезжал стада, знаменитая Ла Эстрелла Роха де Муэрте — Красная Звезда Смерти (позже установили, что это был большой радиоактивный метеорит) — упала в двух милях от ранчо. Выжили немногие, и среди них Томас и Терезита.
- Затем мы переходим к 1930 году, — подхватила Эвива. — Следующее поколение Мэддоксов, уже подрастерявшее богатство, переехало в Лос-Анджелес. Эрнест Мэддокс — дед нашего доктора — продавал новейшее оборудование для врачей и дантистов. Называлось оно «машина Х-лучеи». Мэддокс демонстрировал ее два раза в неделю в течение десяти лет. И, несмотря на мощную дозу жесткого излучения, а возможно, и благодаря ей, дожил до очень солидного возраста.
- А его сын, — продолжал Ларе, — по неизвестной причине в 1935 году переехал в Японию и стал монахом секты Дзен. Все военные годы он прожил в «цукцури», то есть в уголке заброшенного здания, не произнеся ни единого слова. Местные жители его не трогали, считая эксцентричным пакистанцем. Было это в Хиросиме, причем жилище Мэддокса оказалось всего в 7,9 миль от эпицентра атомного взрыва 1945 года. Сразу же (!) после взрыва Мэддокс покинул Японию и переехал в Северный Тибет, в монастырь Хьюи-Шен, расположенный на самой недоступной вершине. По рассказам английского туриста, побывавшего там в то время, ламы ожидали приезда Мэддокса! И он остался там, посвятив себя изучению некоторых тантр. Он женился на дочери кашмирского раджи, от которой у него был сын — Оуэн, наш доктор. Семья покинула Тибет и переехала в Штаты за неделю до вторжения китайской Красной Армии. Оуэн учился в Гарварде, Йеле, Калтехе, Оксфорде, Кэмбридже, Сорбонне и Гейдельберге. Как он нашел нас, это особая история; ее вы услышите в более подходящей обстановке. Ну вот, мы и добрались до корабля. Думаю, нам не стоит тратить время на треп.
Впереди, на небольшой поляне, Кармоди увидел величественный космический корабль, возвышающийся там, словно небоскреб. У него были стабилизаторы, дюзы и множество всяких отростков. Перед кораблем на складном стуле сидел мужчина среднего возраста с благодушным лицом, прорезанным глубокими морщинами.
С первого взгляда было ясно, что это и есть Мэддокс-мутант, поскольку у него было по семи пальцев на каждой руке, а в громадных шишках на лбу мог поместиться добавочный мозг. Мэддокс неторопливо встал (на пять ног!) и приветливо кивнул.
- Вы пришли в самую последнюю минуту, — сказал он. — Линии враждебных сил близки к критической точке. Быстро в корабль, все трое! Мы должны немедленно включить защитное поле.
Ларе Кристиансен двинулся к входу; гордость не позволяла ему бежать. Эвива схватила Кармоди за руку, и Кармоди заметил, что она дрожит, а также отметил про себя, что даже бесформенный серый скафандр не может скрыть изящных очертаний прекрасной фигуры, хотя сейчас девушка не обращала внимания на свою внешность.
- Скверное положение, — пробормотал Мэддокс, складывая свой стул и занося его в люк. — Мои расчеты допускали, конечно, такую разновидность узловой точки, но в силу самой природы бесконечных комбинаций нельзя было предсказать ее конфигурацию.
Перед широким входом Кармоди задержался.
- Думаю, я должен проститься с Модели, — сказал он Мэддоксу. — Быть может, нужно даже посоветоваться с ним. Он был очень отзывчив и даже взялся строить машину, чтобы доставить меня на Землю.
- Модели!
- воскликнул Мэддокс, обмениваясь многозначительным взглядом с Кристиансеном. — Я подозреваю, что он-то и стоит за всем этим.
- Его стряпня, конечно, — проворчал Кристиансен.
- Что вы имеете в виду? — спросил Кармоди.
- Я имею в виду, — сказал Мэддокс, — что вы жертва и пешка в тайном заговоре, охватившем по меньшей мере семнадцать звездных систем. У нас нет времени на объяснения, но поверьте, на карте стоит не только ваша жизнь, но и наши, а еще — жизни нескольких десятков биллионов гуманоидов, большей частью голубоглазых и светлокожих!
- Ах, Том, ну скорее же! — закричала Эвива, дергая его за руку.
- Ладно, — сказал Кармоди. — Но я надеюсь все-таки, что получу полное и исчерпывающее объяснение.
- Получите, получите, — сказал Мэддокс, как только Кармоди вошел в люк. — Получите его прямо сейчас.
Кармоди быстро обернулся, уловив нотку угрозы в голосе Мэддокса. Внимательно посмотрел на мутанта и вздрогнул. Посмотрел на отца с дочерью и увидел их как бы впервые.
Человеческий разум склонен достраивать образы. Две-три кривые складываются в гору, несколько ломаных линий — в бегущую волну. А сейчас, под пристальным взглядом Кармоди, образ разваливался. Кармоди увидел, что милые глаза Эвивы были едва намечены и никуда не смотрели — как рисунок на крыльях бабочки. У Ларса вместо нижней части лица был только темно-красный овал, пересеченный темной линией, обозначавшей рот. Пальцы Мэддокса, все семь, были просто нарисованы на его бедрах.
Кармоди увидел тонкую черную линию, похожую на трещину в полу, которая соединяла каждого из них с кораблем. Застыв на месте, он следил за тем, как они приближаются к нему. У них не было рук, чтобы хватать, не было ног, чтобы двигаться, не было глаз, чтобы смотреть, не было рта, чтобы что-то объяснять. Это были просто три закругленных безликих цилиндра, ловко, но поверхностно замаскированные под людей, три органа, выполняющие сейчас свою единственную функцию. С ужасом Кармоди понял, что это три пальца гигантской руки, которые плавно, словно лишенные костей, надвигаются на него. Понял он и то, что они стремятся протолкнуть его поглубже в черную утробу корабля.
Корабля? Кармоди увернулся от них и ринулся к выходу. Но из верхней и нижней кромок люка выросли острые зубья, люк приоткрылся чуть шире и тут же начал закрываться. Как он мог подумать, что это металл? Блестящие темные стены корабля подернулись рябью и стали сокращаться. Ноги Кармоди увязли в липкой губчатой подстилке, а три пальца кружили вокруг него, преграждая ему путь к уменьшающемуся квадратику дневного света.
Кармоди боролся с отчаянием мухи, попавшей в паутину (очень похоже, хотя понимание пришло слишком поздно). Прямые края люка, ставшие округлыми и влажными, сжались до размера бейсбольного мяча. Три цилиндра крепко держали Кармоди, и он уже не мог сказать, кто из них профессор, кто — мутант, а кто — прелестная Эвива.
И окончательное потрясение: стены и потолок корабля (или того, что это было) стали влажными, красными, живыми, сомкнулись вокруг Кармоди и проглотили его.
Спасения не было. Кармоди не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Он смог лишь потерять сознание.

Глава 16

Как бы издалека он услышал голос:
- Ну как, доктор? Есть надежда?
Кармоди узнал голос: это был Приз.
- Я оплачу все расходы, — сказал другой голос (Кармоди узнал и его: Модели). — Можно его еще спасти?
- Спасти можно, — произнес третий, по-видимому, врач. — Возможности медицины неограниченны, ограничены возможности пациентов, но это уже их слабость, а не наша.
Кармоди силился открыть глаза или рот, но ни веки, ни губы его не слушались.
- Это очень серьезно? — спросил Приз.
- Вопрос слишком сложен, чтобы дать точный ответ, — сказал доктор. — Надо сначала определиться с терминами. Медицинская наука, к примеру, проще, чем медицинская этика. Предполагается, что мы, члены Галактической Медицинской Ассоциации, обязаны сохранить жизнь. Предполагается также, что мы действуем в интересах той конкретной формы, которую мы пользуем. Но что прикажете делать, когда эти два императива вступают в противоречие? Уиичи с Девин-V, например, просят врачебной помощи, чтобы излечиться от жизни и войти в желанные врата смерти. Это чертовски трудная задача, вы уж мне поверьте, и осуществима она лишь тогда, когда уиичи ослабевают от старости. И что же должна сказать этика по поводу такого странного отклонения от нормы?
Следует ли нам потакать желанию уиичи, что порицается почти во всех уголках Галактики? Или же действовать на основе обычных стандартов и обрекать уиичи на судьбу, которая для них хуже смерти в буквальном смысле слова?
- Это имеет отношение к Кармоди? — спросил Модели.
- Не слишком большое. Но я полагал, что вам это покажется интересным и поможет понять, почему мы имеем право на самый высокий гонорар.
- А Кармоди в очень скверном положении? — настаивал Приз.
- Только про мертвого можно сказать, что он в очень скверном положении, — успокоил доктор. — Но даже и тогда бывают исключения. Пентатаналуна, например, которую обыватели называют пятидневной возвратной смертью, это ничто иное, как временное окоченение. Вульгарные разговоры о смерти в данном случае неуместны.
- Но как же насчет Кармоди? — напомнил Модели.
- Больной не мертв, — успокоил доктор. — Он всего лишь в шоке. Выражаясь проще, в обиходной манере, он в обмороке.
- А привести его в себя вы можете? — спросил Приз.
- Ваши термины не очень ясны, — возразил врач. — Мне трудно работать без…
- Я хотел спросить: вы можете вернуть его в исходное состояние?
- Ну, это уже довольно точное определение, тем более, вы дали его без долгих размышлений. Но что такое исходное состояние? Знает ли это кто-нибудь из вас? Знает ли это сам пациент, если допустить, что он чудесным образом сумеет участвовать в своем лечении? И как мы с вами можем знать, которое из крошечных изменений, происходящих с каждым ударом сердца, имеет существенное значение для его личности? Не теряется ли эта личность с каждой секундой? Ведь в таком случае мы никогда не сможем полностью воспроизвести ее. Это серьезный вопрос, господа.
- Чертовски сложный, — согласился Модели. — Но, предположим, вы просто сделаете его как можно ближе к прежнему. Это для вас трудно?
- Только не для меня, — сказал доктор. — У меня большой опыт. Я привык иметь дело с самым страшным и самым отвратительным. Не могу сказать, что стал совсем невосприимчивым — просто я свыкся с печальной необходимостью не обращать внимания на душераздирающие процедуры, характерные для моей профессии.
- Ладно, док, хватит! — взорвался Приз. — Лучше расскажи, что ты собираешься делать с моим дружком.
- Я должен оперировать, — сказал доктор. — Это единственная надежда. Я произведу диссекцию (расчленю вашего Кармоди, попросту говоря) и уложу члены и органы в предохраняющий раствор, который затем разбавлю растворителем К-5. Мозг и нервная система будут подсоединены к различным разъемам. Дальнейшая процедура требует их подключения к Жизнеимитатору и прижигания синапсов в строго определенной последовательности. Так мы сможем обнаружить все разрывы, испорченные клапаны, закупорки и прочие повреждения. Установив отсутствие оных, мы приступаем к разборке мозга и, наконец, подходим к главному контакту разума и тела. Осторожно разомкнув его, мы проверим все внешние и внутренние цепи. Если и здесь все в порядке, мы откроем резервуар разума (убедившись, конечно, в отсутствии утечек) и проверим уровень сознания. Если он низок или же вообще на нуле (в подобных ситуациях почти всегда так и бывает), мы анализируем осадок и искусственно создаем новую порцию сознания. Эта новая порция проходит исчерпывающую проверку и впрыскивается в резервуар. Затем все части тела воссоединяются, и пациент может быть реанимирован Жизнеимитатором. Вот и весь процесс.
- Ух! — вздохнул Приз. — Я и собаку не стал бы так лечить.
- Я тоже, — сказал доктор. — По крайней мере, пока собачья раса не станет разумной. Итак, хотите ли вы, чтобы я приступил к операции?
- Приступайте, — решил Модели. — Ничего не поделаешь. Бедный малый так надеялся на нас, и мы не можем бросить его без помощи. Выполняйте свой долг, доктор!
Все время, пока длился этот разговор, Кармоди боролся со своим дезорганизованным организмом. С нарастающим ужасом он слушал доктора, и в нем крепло убеждение, что его друзья могут причинить ему вреда куда больше, чем способны вообразить его злейшие враги. Наконец, титаническим усилием он приподнял веки и отлепил язык от неба.
- Никаких операций! — просипел он. — Голову оторву! Попробуйте только начать вашу растреклятую операцию!
- Очнулся, — констатировал доктор довольным тоном. — Иногда, знаете ли, словесное описание операции в присутствии пациента исцеляет не хуже, чем сама операция. Это, конечно, эффект плацебо, но смеяться тут не над чем.
Кармоди приподнялся, и Модели помог ему встать. Прежде всего Кармоди взглянул на доктора. Это был тощий высокий человек в черной одежде, похожий как две капли воды на Авраама Линкольна.
А Приз больше не был котелком.
Очевидно под влиянием потрясения он превратился в карлика.
- Пошлите за мной, если я вам понадоблюсь, — сказал доктор и исчез.
- Что произошло? — спросил Кармоди. — Тот космический корабль, те люди…
- Мы вытащили тебя в последнюю секунду, — усмехнулся Приз. — Но это был не космический корабль.
- Догадываюсь. А что?
- Кармодиед, — сказал Модели. — То есть ваш хищник. Вы полезли к нему прямо в пасть.
- Полез, — согласился Кармоди.
- И чуть не потеряли ваш единственный шанс на возвращение домой, — продолжал Модели. — У вас очень мало шансов, Кармоди, и нет ни одного безупречного. Присядьте, я вам постараюсь все объяснить.
Кармоди сел и приготовился слушать.

Глава 17

Прежде всего Модели заговорил о вселенских хищниках, их породах и численности, о повадках, приемах и вооружении. Для Кармоди крайне важно было понять, что с ним произошло и почему, несмотря на то, что эту информацию он получал с некоторым опозданием. («Именно потому», — отметил Приз.) Затем Модели сказал, что Вселенная соблюдает принцип симметрии. Как для каждого мужчины есть женщина, так и для каждого живого существа — хищник.
Великая Цепь Поедания (поэтический образ динамической подсистемы космоса, называемой жизнью) не должна разрываться — хотя бы в силу внутренней необходимости. Жизнь подразумевает созидание, а созидание невозможно без уничтожения, то есть, без смерти. Таким образом…
- Почему созидание невозможно без смерти? — спросил Кармоди.
- Не задавайте глупых вопросов, — оборвал его Модели. — Так о чем это я? Ах, да! Итак, убийство оправданно, хотя с некоторыми его деталями нелегко примириться. Существо в своей природной среде обитания отнимает жизнь у другого существа, а третье существо отнимает жизнь у него самого. Этот простой и естественный процесс обычно так хорошо сбалансирован, что добытчики и добываемые склонны подолгу не обращать на него никакого внимания, занимаясь вместо того созданием произведений искусства, собиранием орехов, созерцанием Абсолюта или еще чем-нибудь интересным. Итак оно и должно быть, потому что Природа (которую мы обычно представляем себе старой дамой, одетой в черное и коричневое) не любит, когда ее правила и принципы становятся предметом застольной беседы, уличных пересудов, выступлений в Конгрессе или чего-то в том же духе. Вы же, Кармоди, избежав уплаты по векселям на своей родной планете, по-прежнему подчиняетесь неумолимому Закону. Таким образом, если на бескрайних просторах космоса не имеется в наличии подходящего для вас хищника, то таковой должен быть найден. Если искомый хищник найден быть не может, он должен быть создан.
- Понятненько, — сказал Кармоди. — Но этот корабль, эти люди…
- ..не были тем, чем они казались, — объяснил ему Модели. — Это должно быть очевидно.
- Теперь очевидно.
- На самом деле они — это Оно, единое целое, создание, созданное специально для вас, Кармоди. Оно — ваш хищник-пожиратель, появление которого логически вытекает из простых стандартных Законов Пожирания.
- Которые есть… — начал было Кармоди.
- Да, которые есть, — вздохнул Приз. — Как прекрасно ты это выразил! Можно сколько угодно рассуждать о судьбе и о мире, но в конце концов приходишь к абсолютной истине: «Они есть, и они — это те вещи, которые есть».
- Я не комментирую, — сказал Кармоди, — а спрашиваю. Что это за Закон Пожирания?
- Извини, я тебя неправильно понял, — сказал Приз.
- Ничего, все в порядке, — успокоил его Кармоди.
- Спасибо! — сказал Приз.
- Ничего, ничего, — сказал Кармоди. — Я не хотел… Нет, я хотел! Что это за простые стандартные Законы Пожирания?
- Надо объяснять? — удивился Модели.
- Боюсь, что надо.
- Когда вы формулируете это в виде вопроса, — строго сказал Модели, — пожирание перестает быть простым и стандартным, и даже возведение его в закон становиться сомнительным. А понятие пожирания — неотъемлемая часть любого организма, как руки, ноги или головы, только еще более неотъемлемая. Оно гораздо фундаментальнее любого закона науки, понятно? А когда вы задаете такой вопрос, это сразу накладывает жесткие ограничения на ответ.
- Но должен же я узнать побольше о пожирании, — сказал Кармоди. Особенно, о пожирании меня.
- Да, конечно, — ответил Модели. — Правда вам следовало не узнавать, а знать, а это далеко не одно и то же. Однако, я попробую.
Модели энергично потер лоб и провозгласил:
- Ты ешь, поэтому тебя едят, — изрек он. — Это общеизвестно.
Но как именно тебя должны съесть? В какую ловушку тебя поймают, как схватят и.., гм.., лишат подвижности, как приготовят?
Поджарят тебя, заморозят или подадут при комнатной температуре? Очевидно это зависит от вкусов того, кто захотел тобой полакомиться. А как он поймает тебя? Прыгнет ли сверху на спину, выроет ли яму на твоем пути или запутает в паутину? А может вызовет на поединок или сразу вонзит когти? Это тоже зависит от природы твоего пожирателя, от его формы и строения. А природа эта всецело определяется особенностями твоей природы, которая тоже обладает свободой воли и поэтому абсолютно непредсказуема.
А теперь ближе к делу. Когти, ямы и паутина ведут к цели кратчайшим путем, но они не очень эффективны против существа, наделенного памятью. Добыча, подобная вам, Кармоди, во второй раз в ту же ловушку не попадется. Прямолинейность, однако, не в духе Природы. Было сказано, что Природа питает особое пристрастие к иллюзиям, которыми вымощена дорога и к рождению, и к смерти. Но эту теорему я доказывать не стану. Приняв ее на веру, мы автоматически получаем следствие: чтобы поймать такое сложное существо, как вы, Кармоди, ваш хищник должен предпринимать сложные маневры.
У этой проблемы есть и другая сторона. Ваш пожиратель вовсе не обязан есть только вас. Безусловно, для него вы — единственный и неповторимый, но он, обладая свободой воли (как и вы), вовсе не связан строгой логикой в своей поедательной функции. Амбарная мышь может воображать, что сова на стропилах сотворена специально, чтобы охотиться на мышей, но мы его знаем, что у сов разнообразные интересы. Так обстоят дела со всеми хищниками, в том числе и с вашим. Отсюда мы делаем важный вывод: все хищники из-за наличия свободы воли функционально несовершенны.
- Никогда не думал об этом, — признался Кармоди. — Это может мне помочь?
- Едва ли. Но знать об этом надо. На практике вам никогда не удастся использовать несовершенства вашего хищника. Вы даже вряд ли узнаете, в чем они заключаются. В данной ситуации вы — это амбарная мышь. Заслышав свист крыльев, вы можете нырнуть в норку, но никогда не сумеете понять всю природу, таланты и недостатки совы.
- Замечательно! — язвительно сказал Кармоди. — Я потерпел поражение, еще не стартовав. Или, пользуясь вашей терминологией, я уже съеден, хотя меня пока даже на вилку не насадили.
- Терпение! Терпение! — остановил его Приз. — Пока все не так плохо.
- А как плохо? Может ли кто-нибудь из вас сказать мне хоть что-то полезное?
- Это мы и стараемся сделать, — сказал Модели.
- Тогда скажите хотя бы, на что похож мой хищник.
Модели покачал головой:
- Это совершенно невозможно. Не думаете же вы, что каждая жертва знает, на что похож ее хищник? Если бы она знала, то стала бы бессмертной!
- А это против правил, — вставил Приз.
- Ну хоть идею какую-нибудь подайте, — взмолился Кармоди. — Всегда ли мой хищник маскируется под космический корабль?
- Конечно нет, — сказал Модели. — С вашей точки зрения у него нет постоянной формы. Слыхали ли вы когда-нибудь, как мышь прыгает в пасть к змее, а муха летит на язык лягушки, а олененок бежит в лапы к тигру? Вот в чем сущность пожирания! Вы должны задаться вопросом: куда эти обманутые жертвы идут, по их мнению и что по их мнению находится перед ними?
И, конечно, вы должны спросить себя: что на самом деле было перед вашими глазами, когда вы разговаривали с тремя пальцами вашего хищника и следовали за ними прямо в его пасть!
- Они были похожи на людей, — сказал Кармоди. — А на что похож мой хищник, я не знаю.
- Не вижу, как помочь вам в этом, — сказал Модели. — Информацию о хищниках собирать нелегко. Они очень индивидуальны. Их маскировка и ловушки основаны на ваших воспоминаниях, мечтах и фантазиях, ваших надеждах и желаниях. Хищник берет ваши сокровенные пьесы и разыгрывает их для вас — вы это уже видели. Чтобы узнать вашего хищника, вы должны узнать самого себя. Но легче понять Вселенную, чем себя.
- Что же мне делать? — спросил Кармоди.
- Учитесь! — сказал Модели. — Будьте всегда настороже, передвигайтесь как можно быстрее, не доверяйте ничему и никому. И не думайте об отдыхе, пока не попадете домой.
- Домой! — повторил Кармоди.
- Да, в безопасности вы будете только на собственной планете. Хищник не может войти в вашу берлогу. Там вас будет поджидать множество заурядных опасностей, но уж по крайней мере не эта.
- А домой вы сумеете меня отослать? — спросил Кармоди. — Вы сказали, что работаете над машиной…
- Я ее уже сделал, — сказал Модели. — Но вы должны помнить о ее ограничениях, которые обусловлены моими собственными. Моя машина может доставить вас туда, Куда Земля ушла к настоящему времени, но это все, что она может.
- Но это все, что мне требуется! — воскликнул Кармоди.
- Нет, не все. КУДА — только первая из координат планеты, первое из трех «К». Вам предстоит еще определить второе «К» — КОГДА и третье — КАКАЯ из Земель ваша. Мой совет: соблюдайте эту последовательность. Как говорится, сначала время, потом подробности. Но уйти отсюда вам следует немедленно. Ваш хищник, чей аппетит вы дурацки раздразнили, может возвратиться в любой момент. И я не уверен, что на этот раз мне удастся так удачно вытащить вас из его пасти.
- А как вам это удалось? — полюбопытствовал Кармоди.
- Я быстренько сформировал приманку, — ответил Модели. — Создал вашу копию, но больше размером и слегка аппетитнее. Хищник бросил вас и устремился за ней, истекая слюной. Но во второй раз мы его так не обманем. Кармоди предпочел не спрашивать, было ли больно приманке.
- Я готов, — сказал он. — Но куда я иду и что там произойдет?
- Вы отправитесь на Землю. По всей вероятности, попадете на неправильную. Но я пошлю письмо одному лицу, большому знатоку времени. Он присмотрит за вами, если захочет, а после этого… Но кто может сказать, что будет после? Будь, что будет, Кармоди! И будьте благодарны, если что-нибудь будет вообще!
- Я вам очень благодарен, — сказал Кармоди. — Чем бы все ни кончилось, большое вам спасибо!
- Ну, тогда все в порядке, — заключил Модели. — И не забудьте про мое послание тому старику, если, конечно, вернетесь. У вас все готово? Машина вот здесь, рядом со мной. Я не успел сделать ее видимой, но выглядит она примерно как коротковолновая радиостанция «Зенит» на батарейках. Да где же она, черт возьми? Ага, вот. Приз берете?
- Я беру его! — закричал Приз, ухватившись обеими руками за Кармоди.
- Тогда все готово. Эту стрелку я ставлю сюда, затем поворачиваю эту и те две наверху… Надо полагать, вам будет приятно покинуть макрокосмос и оказаться на планете, хотя бы и не на своей собственной. Конечно, нет качественной разницы между атомом, планетой, галактикой и вселенной. Весь вопрос в том, какой масштаб удобнее для вас лично. Теперь я нажимаю эту…
Бамм! Пуфф! Хррруст! Медленное растворение, быстрое растворение, жидкое разведение, электронная музыка из внешнего пространства, внешнее пространство из электронной музыки, шелестят странички календаря, кувыркаются голова и ноги. Литавры звучат грозно, грозно звучат литавры. Вспышки ярких красок, женский голос, эхо причитаний, детский смех. Луч света падает на груду апельсинов из Яффы и превращает их в планеты, луч света падает на Солнечную систему и превращает ее в рябь на воде. Кадры мелькают медленнее, потом быстрее, затемнение, наплыв, свет.
Не путешествие, а сущий ад, но ничего другого Кармоди и не ожидал.

Часть III. Когда?

Глава 18

Когда перемещение закончилось, Кармоди провел инвентаризацию. Ощупав себя, он пришел к выводу, что у него по-прежнему две руки, две ноги, одно тело, одна голова и один разум. По крайней мере, все это вроде бы осталось при нем. Он также отметил, что при нем остался и Приз, который был вполне узнаваем, хотя и претерпел свою обычную метаморфозу. На этот раз из карлика он превратился в угловатую флейту.
- Пока все хорошо, — сказал Кармоди вслух и стал осматривать окрестности.
- Хорошо, но не все, — поправился он тут же. Он был подготовлен к тому, что окажется на неправильной Земле, но не ожидал, что она окажется настолько неправильной.
Он стоял на зыбкой почве у края болота. От стоячих бурых вод поднимались ядовитые миазмы. Вокруг росли широкие папоротники, низкие, с мелкими листьями кусты и пальмы с пышными кронами, среди которых затерялось одинокое кизиловое дерево. Воздух был горяч, как кровь, и насыщен ароматами и запахом гнили.
- Может, я во Флориде? — сказал Кармоди с надеждой.
- Боюсь, что нет, — отозвалась флейта, то есть Приз. Голос у него был низкий, мелодичный, но с избытком трелей.
- Как это ты разговариваешь? — спросил Кармоди, глядя на флейту.
- Ты же не удивлялся, что я говорил, когда был котелком, — ответил Приз. — Пожалуйста, я объясню. Вот здесь, возле моего мундштука, прикреплен патрон с СО2. Этот патрон — мои легкие. Конечно, запас ограничен. Прочее очевидно.
Для Кармоди это не было очевидно, но сейчас его интересовали более важные вещи.
- Где я? — спросил он.
- Не я, а мы, — поправил Приз. — Мы на планете Земля. Эта сырая местность в свое время станет Скарсдейлом, штат Нью-Йорк. — Он хихикнул. — Советую купить участок сейчас, пока цены низкие.
- Какого дьявола? Это не похоже на Скарсдейл.
- Конечно нет. Оставляя на время вопрос о «Какойности», мы видим, что и «Когдашность» неправильная.
- Ну и… Когда же мы?
- Хороший вопрос. Но он из тех, на которые я могу дать только приблизительный, хотя и весьма достоверный ответ. Вполне очевидно, что мы находимся в фанерозое, который охватывает одну шестую геологического возраста Земли. Но в какой части фанерозоя, в палеозойской эре или в мезозойской? Здесь я должен рискнуть. Учитывая климатические особенности, я исключаю весь палеозой кроме, быть может, конца пермского периода. Нет-нет, теперь я могу исключить и его! Погляди-ка вверх! Правее.
Кармоди поднял голову и увидел странную птицу, неловко взмахивающую крыльями.
- Определенно, археоптерикс, — сказал Приз. — На это указывает его игольчатое оперение. Большинство ученых относит это существо к верхнеюрскому и меловому периодам, то есть заведомо позже триаса. Таким образом мы можем исключить весь палеозой: мы, определенно, в мезозойской эре.
- Это довольно давно, а? — заметил Кармоди.
- Порядочно, — согласился Приз. — Впрочем, время мы можем и уточнить. Дай-ка мне немного подумать. — Он немного подумал и начал рассуждать: — Да, пожалуй, я прав. Это не триас! Болото — это подсказка, но, боюсь, неправильная. Однако, цветущее покрытосеменное растение возле твоей левой ноги безошибочно указывает в нужном направлении. Но это не единственная примета. Ты обратил внимание вон на то кизиловое дерево? Хорошо, теперь повернись, и ты увидишь два тополя и фиговое дерево посреди небольшой группы хвойных. Мы на верном пути! Но заметил ли ты самую важную деталь, такую обычную в твоем времени, что вы просто не обращаете на нее внимания? Я говорю о траве, которая растет здесь в изобилии. Вплоть до юрских времен никакой травы не было! Только хвощи и папоротники! И это решает дело, Кармоди! Голову даю на отсечение, мы в меловом периоде и, вероятно, вблизи от его верхней границы.
У Кармоди было самое смутное представление о геологических периодах.
- Меловой? Это далеко от моего времени?
- О, около ста миллионов лет, плюс-минус несколько миллионов, — сказал Приз. — Меловой период продолжался почти семьдесят миллионов лет.
Кармоди даже не стал пытаться осмыслить все это. Он просто спросил у Приза:
- Откуда ты знаешь всю эту геологию?
- А как ты думаешь? — задиристо ответил Приз. — Изучил. Уж если мы едем на Землю, решил я, то нужно кое-что разузнать об этом месте. Чертовски здорово, что я это сделал! Если бы не я, ты бы бродил вокруг, разыскивая Майами, пока тебя не слопал бы какой-нибудь аллозавр.
- Кто слопал?
- Я говорю, — начал Приз, — об одном из тех уродливых представителей отряда зауришиа, ответвлением которого являются зауроподы со знаменитыми бронтозаврами во главе.
- Ты хочешь сказать, что тут есть динозавры?
- Я хочу сказать, — ответил Приз все с теми же неуместными трелями, — что это самый настоящий Динозавровилль и что я рад представившейся мне возможности приветствовать тебя в Веке Гигантских Рептилий.
Кармоди не успел ничего сказать. Он заметил движение слева и в самом деле увидел динозавра — махину высотой футов в двадцать и в добрых пятьдесят футов от носа до кончика хвоста. Держась вертикально на задних ногах, гигант быстро приближался к Кармоди.
- Тйраннозавр? — спросил Кармоди.
- Точно! Тираннозавр-рекс. Самый знаменитый из отряда зауришиа.
Как ты можешь заметить, это настоящий хищный динозавр. Впрочем, это детеныш. Длина клыков всего полфута, да и весит он не больше девяти тонн.
- И он ест мясо, — сказал Кармоди.
- Да, конечно! Впрочем, лично я думаю, что тираннозавры и все другие хищные ящеры питались главным образом безобидными гадрозаврами, широко распространенными в ту эпоху. Но это моя собственная теория.
Гигант был уже в пятидесяти футах от Кармоди. И на плоской болотистой равнине никакого укрытия: ни скалы, ни норы.
- Что мне делать? — спросил Кармоди.
- Лучше всего превратиться в растение, — посоветовал Приз.
- Но я не умею.
- Не умеешь? Тогда дело плохо. Улететь ты не сможешь, зарыться в землю не успеешь и убежать тебе, держу пари, не удастся. Гм-м… Положение становится затруднительным.
- Так что же делать?
- Ну, в данных обстоятельствах, тебе следует относиться ко всему стоически. Я мог бы процитировать тебе что-нибудь из Эпиктета. А еще мы могли бы спеть псалом, если это поможет.
- К черту псалмы! Я удрать хочу.
Но флейта уже затянула: «Боже мой, я все ближе к тебе». Кармоди сжал кулаки. Тираннозавр был теперь прямо перед ними. Он высился над его головой, словно оживший подъемный кран. Ящер открыл свою ужасную пасть и…

Глава 19

- Хэлло, — сказал тираннозавр. — Меня зовут Эми. Мне шесть лет. А вас как зовут?
- Кармоди, — представился Кармоди.
- А я его Приз, — добавил Приз.
- Вы оба ужасно странные, — сказал Эми. — Никогда не видел таких. А я уже знаю и диметродона, и струтиомимуса, и сколо-завра, и кучу других зверей. Вы тоже живете тут поблизости?
- Приблизительно, — сказал Кармоди. Потом вспомнил о разнице во времени и добавил: — Ну, не совсем близко.
Эми по-детски ойкнул и замолк, глазея на них. А Кармоди смотрел на него, подавленный величиной этой ужасной головы, размером с пилораму, с узкой пастью, усаженной рядами кинжалов. Страшилище! Только глаза — круглые, нежные, голубые, доверчивые — не вязались со зловещим обликом динозавра.
- Ну, ладно, — сказал наконец Эми. — А что вы делаете в нашем парке?
- Разве это парк? — спросил Кармоди.
- Конечно, парк! — сказал Эми. — Детский парк. Но, по-моему, вы не ребенок, хотя вы и очень маленький.
- Ты прав, я не ребенок, — сказал Кармоди. — Я попал в ваш парк по ошибке. Пожалуй, мне бы стоило поговорить с твоим отцом.
- О’кей, — сказал Эми. — Залезайте ко мне на спину, я вас отвезу. И не забудьте, что именно я нашел вас. Друга своего тоже возьмите. Он-то действительно странный! , Кармоди сунул Приза в карман и взобрался на тираннозавра, использовав в качестве ступенек складки прочной, как железо, кожи. Как только он устроился поудобнее на шее, Эми пустился вприпрыжку на юго-запад.
- Куда мы направляемся? — спросил Кармоди.
- К моему отцу.
- А где он?
- В городе, у себя на работе. Где же ему еще быть?
- Конечно, где же еще? — согласился Кармоди и тут же ухватился покрепче, потому что Эми помчался галопом. Из кармана раздался приглушенный голос Приза:
- Все это чрезвычайно странно.
- Ты сам странный, — напомнил ему Кармоди и, устроившись поудобнее, стал смотреть по сторонам.
Обитатели этого города вряд ли называли его Динозавровиллем, но Кармоди не мог думать о нем иначе. Он лежал в двух милях от парка. Сначала они выбрались на дорогу (фактически, широкую тропу), утрамбованную ногами бесчисленных динозавров до твердости бетона. То тут, то там им попадались гадрозавры, спавшие возле дороги под ивами или напевавшие что-то низкими приятными голосами. Кармоди спросил о гадрозаврах, но Эми сказал только, что отец считает их «серьезной проблемой».
Дорога шла через рощи, где росли березы, клены, лавр и падуб. Динозавры были в каждой роще: они носились туда-сюда под ветвями, копались в земле или сгребали мусор. Кармоди спросил, что они там делают.
- Прибирают, — презрительно сказал Эми. Домохозяйки вечно заняты уборкой.
Местность впереди повышалась. Они оставили позади последнюю рощицу и углубились в лес.
Но это был не обычный лес: многие детали говорили о том, что его создали искусственно — целенаправленно и с большой предусмотрительностью. Его окаймлял широкий пояс фиг, хлебных и ореховых деревьев, за ним шли несколько рядов тонкоствольных гин-гко, а далее — только сосны да редкие канадские ели.
Чем дальше в лес углублялись путники, тем больше встречалось динозавров. Большинство составляли тераподы — плотоядные тираннозавры вроде Эми. Приз заметил также несколько орнитоподов и сотню-другую представителей семейства цератопсиа — трицератопсов с их гигантскими рогами. Почти все мчались сквозь лес легким галопом. Земля гудела под их ногами, дрожали деревья, в воздух вздымались облака пыли. Скрежетали, задевая друг друга, бронированные бока, и только быстрые повороты, внезапные остановки и рывки помогали избегать столкновений. А сколько рева было из-за правил уличного движения! Зрелище нескольких тысяч спешащих динозавров было так же ужасно, как и исходящий от них запах, точнее, вонь.
- Вот мы и на месте, — сказал Эми и остановился так резко, что Кармоди чуть не слетел с его шеи. — Тут мой папа.
Осмотревшись, Кармоди увидел, что Эми доставил его в небольшую рощу секвой. Здесь был как бы оазис покоя. Два динозавра медленно прохаживались меж красными стволами, не обращая внимания на суматоху, царившую всего в пятидесяти ярдах от них. Кармоди решил, что здесь можно спешиться, не опасаясь быть раздавленным, и соскользнул со спины Эми.
- Папочка! — крикнул Эми. — Эй, папа, посмотри, что я нашел, ты только взгляни!
Один из ящеров поднял голову. Это был тираннозавр заметно больше Эми, с белыми полосами на синей коже. Его серые глаза были налиты кровью. Он неторопливо повернулся, и недовольно спросил:
- Сколько раз я просил тебя не бегать сюда?
- Прости, папа, но ты посмотри, что я…
- Ты всегда просишь прощения, — сказал тираннозавр, — а ведешь себя по-прежнему. Мы с матерью постоянно говорим о твоем поведении, Эми. Ни она, ни я не хотели бы, чтобы из тебя получился горластый, неотесанный битник, не имеющий понятия, как подобает себя вести воспитанному динозавру. Я люблю тебя, сын мой, но ты должен научиться…
- Папа! Неужели ты не можешь отложить свою лекцию на потом и посмотреть (просто посмотреть!) на то, что я нашел?!
Пасть старшего тираннозавра захлопнулась, он гневно взмахнул хвостом. Но потом он все же опустил голову и, взглянув туда, куда показывал сын, увидел Кармоди.
- Боже милостивый! — воскликнул он.
- Добрый день, сэр, — сказал Кармоди. — Меня зовут Томас Кармоди. Я человек. Не думаю, что сейчас на этой Земле есть другие люди или хотя бы приматы. Мне трудно объяснить, как я попал сюда, но пришел я с миром и все такое… — закончил он не очень вразумительно.
- фантастика! — только и сказал отец Эми. Он повернулся к своему коллеге: — Баксли! Ты видишь то, что я вижу? Ты слышишь то, что я слышу?
Бакспи, который был тираннозавром примерно того же возраста, что и отец Эми, ответил:
- Вижу, Борг, но не верю своим глазам.
- Говорящее млекопитающее! — воскликнул Борг. — Не могу поверить, — повторил Баксли.

Глава 20

Чтобы свыкнуться с мыслью о говорящих млекопитающих, Боргу потребовалось куда больше времени, чем потребовалось Кармоди, чтобы поверить в существование говорящих ящеров. Но, в конце концов, Борг ее принял. Как позже заметил Приз, ничто так не помогает поверить в существование факта, как его, факта, личное присутствие.
Борг пригласил Кармоди в контору, которая помещалась под пышной листвой плакучей ивы. Сели, откашлялись, помолчали, соображая, с чего начать. Наконец, Борг произнес:
- Итак, вы — млекопитающее из будущего, да?
- Похоже что так, — ответил Кармоди. — А вы — здешнее пресмыкающееся из прошлого?
- Никогда не думал о себе, как о существе из прошлого, — сказал Борг. — Ну, предположим, что это правда. А далеко ли будущее, откуда вы пришли?
- Сто миллионов лет или около того.
- Гм. Далековато. Да, в самом деле далековато.
- Да, это довольно далеко, — сказал Кармоди.
Борг кивнул и хмыкнул. Кармоди понял, что динозавр не знает, о чем говорить дальше. Борг производил впечатление очень достойной личности: гостеприимный, хотя и погруженный в свои дела, хороший семьянин, но не мастер поговорить — словом, немного скучноватый почтенный тираннозавр из среднего класса.
- Ну-ну, — произнес, наконец, Борг, когда молчание стало тягостным. — И как там в будущем?
- Прошу прощенья?
- Я спрашиваю, как там у вас в будущем?
- Хлопотно, — вздохнул Кармоди. — Суматоха.
Полно новых изобретений, а они только затрудняют жизнь.
- Да-да-да, — сказал Борг. — Примерно так и представляют будущее наши парни с воображением. Некоторые даже пишут, будто эволюция идет к тому, что млекопитающие станут доминировать на Земле. Но я считаю это передержкой, гротеском.
- Наверное, так это и выглядит, — дипломатично согласился Кармоди.
- Но ваш вид — доминирующий?
- Ну.., один из доминирующих.
- А как насчет пресмыкающихся? Или точнее: как дела у тираннозавров там, в будущем?
У Кармоди не хватило духу сказать, что динозавры вымерли и что вымерли они за шестьдесят миллионов лет до появления человека, а пресмыкающиеся занимают в природе третьестепенное место.
- Как дела? Именно так, как и следовало ожидать, — сказал Кармоди, чувствуя себя пифией и к тому же трусливой.
- Хорошо!
Я примерно так и думал, — сказал Борг. — Мы — крепкий народ, знаете ли, у нас есть сила и здравый смысл. Ну а много ли хлопот от сосуществования людей и ящеров?
- Нет, хлопот немного, — с легкостью сказал Кармоди.
- Рад слышать. Я боялся, что динозавры при своих размерах окажутся.., э-ээ.., тяжеловаты на руку.
- Нет-нет! Можно даже сказать, что динозавры всем нравятся.
- Очень приятно слышать это от вас, — сказал Борг. Кармоди пробормотал еще что-то и замолк, сгорая от стыда.
- Нас, динозавров, мало занимает будущее, — продолжал Борг, переходя на высокопарный стиль послеобеденного оратора. — И так было всегда. Наш вымерший предок, аллозавр, был грубым прожорливым хищником с дурным нравом. Его же предок, цератозавр, — это всего-навсего карликовый карнозавр. Судя по размерам его черепной коробки, он был невероятно глуп. Были, безусловно, и другие карнозавры, а до них — потерянное звено, тот древнейший предок, от которого произошли все ящеры — и четвероногие, и двуногие.
- Двуногие, конечно, доминируют? — спросил Кармоди.
- Конечно! Четвероногие трицератопсы — тупоголовые твари, но небольшое поголовье мы все же сохраняем. Добавление их мяса к рубленой бронтозаврине делает ее необычайно вкусной. Есть и другие виды ящеров. Гадрозавры, например. Вы могли их заметить по дороге в город.
- Да, заметил. Они пели.
- Эти типы всегда поют, — сказал Борг сурово.
- Вы их тоже едите?
- О, небо! Конечно, нет! Гадрозавры разумны! Единственные разумные существа на планете, не считая нас — тираннозавров. — Ваш сын сказал, что они — «серьезная проблема».
- Да, проблема! — подтвердил Борг вызывающим тоном.
- В каком смысле?
- Они ленивы. А также угрюмы и грубы. Я знаю, что говорю, у меня были слуги-гадрозавры. У них нет ни самолюбия, ни инициативы, они ни к чему не стремятся. Не знают, кто их высиживал, и, похоже, не очень-то и желают знать. А еще, когда они говорят с вами, то никогда не смотрят в глаза.
- Но они хорошо поют, — возразил Кармоди.
- Да, поют они хорошо. Наши лучшие исполнители — гадрозавры. И на тяжелых работах они хороши, конечно, если есть надзор. Внешность их подводит — этот утиный клюв… Но это не их вина, тут ничего не поделаешь. А в будущем проблема гадрозавров решена?
- Да, — сказал Кармоди. — Их раса вымерла.
- Возможно это и к лучшему, — сказал Борг. — Да, думаю, это к лучшему.
Кармоди и Борг беседовали несколько часов. Кармоди узнал, в частности, об урбанистических проблемах ящеров. Лесные города переполнялись, поскольку все больше динозавров покидало деревни ради удобств цивилизации. За последние пятьдесят лет крайне обострилась ситуация на дорогах. Гигантские ящеры любят скорость и гордятся быстротой своих рефлексов. Но, когда несколько тысяч динозавров одновременно ломятся через лес, столкновения неизбежны. И последствия их весьма трагичны; только представьте: два ящера по сорок тонн каждый сталкиваются на скорости тридцать миль в час! Сломанные шеи — сплошь и рядом.
Конечно, были и другие проблемы. Переполненные города, как результат демографического взрыва. Во многих странах ящеры живут на краю голода. Войны и эпидемии помогали бороться с перенаселением, но в недостаточной степени.
- Проблем у нас масса, — вздохнул Борг. — Некоторые из наших лучших умов впали в отчаяние. Но я по натуре оптимист. Мы, ящеры, и прежде видели тяжелые времена, но сумели выстоять. И новые проблемы мы разрешим, как и прежние. По-моему, у нас, динозавров, есть врожденное благородство, искра разума, неиссякаемая жажда жизни. Не могу поверить, что все это пропадет.
- Вы выстоите, — сказал Кармоди. Что ему еще оставалось, кроме этой джентльменской лжи?
- Я знаю, — сказал Борг. — Однако, всегда приятно получить подтверждение. Благодарю вас за это. А сейчас, полагаю, вам надо поговорить со своими друзьями.
- С какими друзьями? — спросил Кармоди.
- Я имею в виду млекопитающее, которое стоит у вас за спиной, — ответил Борг. Кармоди тотчас обернулся и увидел коротенького толстого человека в очках. Он был одет в темный деловой костюм, в левой руке держал портфель, а под мышкой — зонтик.
- Мистер Кармоди? — спросил он.
- Да, я Кармоди, — ответил Кармоди.
- Я — Саргис из Бюро Подоходных Налогов. Нам пришлось здорово погоняться за вами, мистер Кармоди, но от Бюро не скрыться.
Борг сказал, что его это не касается и сравнительно бесшумно (для такого крупного тираннозавра) удалился.
- Странные у вас друзья, — сказал Саргис, глядя ему вслед. — Но это не мое дело, хотя ФБР может проявить к нему интерес. Я здесь исключительно из-за налогов за 1965 и 1966 годы. В моем портфеле ордер на вашу выдачу, он в полном порядке — можете убедиться. Прошу вас следовать за мной. Моя машина времени припаркована за этим деревом.
- Нет! — сказал Кармоди.
- Советую подумать, — настаивал налоговый инспектор. — Ваше дело может быть разрешено к обоюдному удовлетворению заинтересованных сторон. Но оно должно быть заслушано немедленно. Правительство Соединенных Штатов не любит, чтобы его заставляли ждать. А отказ подчинишься решению Верховного Суда…
- Я сказал, нет! — отрезал Кармоди. — Убирайтесь вон! Я знаю, кто вы!
Ибо, вне всякого сомнения, это был его хищник. Грубая подделка под налогового инспектора никого не могла обмануть. И портфель, и зонтик приросли к левой руке. Черты лица были правильны, но хищник забыл про уши. И самое нелепое: коленки у него сгибались назад.
Кармоди повернулся и ушел. Хищник не двинулся с места. Очевидно, на преследование он не был рассчитан. Он взвыл от голода и ярости. И исчез.
Кармоди, однако, даже не успел поздравить себя с избавлением, потому что мгновение спустя тоже исчез.

Глава 21

- Войдите, войдите!
Кармоди только глазами хлопал: динозавров и в помине не было, и сам он уже не в лесу мелового периода, а в какой-то маленькой пыльной комнатенке, где каменный пол холодит ноги, окна покрыты копотью, и пламя высоких свечей беспокойно дрожит от сквозняка.
За высокой конторкой сидел человек. У него был длинный нос, костлявое лицо, запавшие глаза, коричневая родинка на левой щеке, тонкие и бескровные губы.
Человек сказал:
- Я — мое преподобие Клайд Бидл Сизрайт. А вы, конечно, мистер Кармоди, которого так любезно направил к нам мистер Модели. Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, ваше путешествие с планеты мистера Модели было приятным.
- Распрекрасным, — пробурчал Кармоди. Пусть это прозвучало и невежливо, но внезапные переброски из мира в мир ему уже изрядно осточертели.
- Ну, как поживает мистер Модели? — спросил Сизрайт с сияющей улыбкой.
- Расчудесно. А где я?
- Разве мой секретарь в приемной не объяснил вам?
- Не видел я никаких секретарей и никакой приемной не видел!
- Ай-яй-яй! — нежно закудахтал Сизрайт. — Наверное, приемная опять выпала из фазы. Я уже раз десять ее чинил, но она вечно десинхронизируется. Знаете, это и клиентов раздражает, а секретарю приходится еще хуже — бедняга тоже выпадает из фазы и иногда не может попасть домой, к семье, по неделе и больше.
- Да, плохи его дела, — сказал Кармоди, чувствуя, что уже близок к истерике. — А не намерены ли вы все-таки, — продолжал он, еле сдерживаясь, — объяснить мне для начала, что же это за место и как мне отсюда попасть домой.
- Успокойтесь, — сказал Сизрайт. — Может быть, чашечку чая, а? Нет? Так вот, это, как вы изволили выразиться, место — Всегалактическое Бюро Координат. Наш устав — на стене. Можете ознакомиться.
- А как я сюда попал? — спросил Кармоди.
Сизрайт улыбнулся, поиграл пальцами.
- Очень просто, сэр. Получив письмо от мистера Модели, я распорядился предпринять розыск. Клерк нашел вас на Земле В3444123С22.
Это была явно не ваша Земля. Конечно, мистер Модели сделал все, что мог, но определение координат — не его специальность. Поэтому я взял на себя смелость переместить вас сюда, в Бюро. Но если вы хотите вернуться на ту вышеупомянутую Землю…
- Нет-нет, — сказал Кармоди. — Я только никак не пойму, где… Вы, кажется, сказали, что это какая-то служба по определению координат?
- Это Всегалактическое Бюро Координат, — вежливо поправил Сизрайт.
- Значит, я не на Земле?
- Конечно, не на Земле. Или, выражаясь более строго, вы не в каком-либо из возможных, вероятных, потенциальных или темпоральных миров земной конфигурации.
- О’кей, прекрасно! — сказал Кармоди, тяжело дыша. — А вы, мистер Сизрайт, были когда-нибудь на какой-либо из тех Земель?
- Увы, не имел удовольствия. По роду работы я вынужден почти безотлучно сидеть в конторе, а досуг провожу в кругу семьи, в своем коттедже, и…
- Так значит, — взревел Кармоди, — вы никогда не бывали на Земле! Так почему же, черт вас возьми, вы сидите в этой идиотской комнатенке при свечах, да еще нахлобучив цилиндр, словно вы из книжки Диккенса?! Почему, а? Мне просто хочется услышать, что вы скажете, — ведь я уже знаю этот распроклятый ответ! Просто нашелся сукин сын, который опоил меня каким-то зельем. И все мне чудится — весь этот собачий бред! И вы сами чудитесь — крючконосый ублюдок со всеми вашими ухмылками!
Кармоди шлепнулся на стул, пыхтя как паровоз и победно взирая на Сизрайта. И ждал, что теперь все вокруг рассыплется, все его нелепые видения исчезнут, а сам он проснется в своей кровати, у себя в квартире, или на диване у приятеля, или, на худой конец, на больничной койке.
Но ничего не рассыпалось. Триумф не состоялся, и Кармоди почувствовал, что уже ничего не соображает, но и на это ему наплевать — так он устал…
- Вы закончили свой монолог? — ледяным тоном спросил Сизрайт.
- Кончил, — вздохнул Кармоди. — Простите.
- Не терзайтесь, — спокойно сказал Сизрайт. — Вы переутомились, это естественно. Но я ничем не сумею помочь вам, если вы не возьмете себя в руки. Разум может привести вас домой, истерика не приведет никуда.
- Еще раз прошу прощения, — пробормотал Кармоди.
- Что касается этой комнаты, которая вас так напугала, то я декорировал ее специально для вас же. Конечно эпоха подобрана приближенно, но это все, что мне удалось за недостатком времени. И лишь для того, чтобы вы чувствовали себя как дома.
- Это вы хорошо придумали, — сказал Кармоди. — Значит, и ваша внешность?..
- Конечно, — улыбнулся Сизрайт. — Я и себя декорировал, так же как и комнату. Это не слишком трудно. Но нашим клиентам такие штришки обычно нравятся.
- Мне тоже нравится, — согласился Кармоди. — Теперь я понимаю, что это успокаивает.
- Я и хотел, чтобы успокаивало, — сказал Сизрайт. — А насчет вашего предположения, что все это сон, что ж.., в нем что-то есть!..
- В самом деле?
Мистер Сизрайт энергично кивнул.
- Предположение само по себе ценно, но вам оно нисколько не поможет.
- Ох! — Кармоди снова повалился на стул.
- Строго говоря, — продолжал Сизрайт, — между воображаемыми и подлинными событиями существенной разницы нет. Разница лишь в терминах.
Между прочим, сейчас вам ничего не снится, мистер Кармоди. Но будь все это сном, вам следовало бы действовать точно так же.
- Ничего не понимаю, — сказал Кармоди. — Только верю вам на слово, что все это на самом деле… — Он заколебался. — Но вот чего я на самом деле не понимаю: почему все так похоже? Я о том, что Галактический Центр похож на наш Радиосити, а динозавр Борг говорит не как динозавр и даже не так, как говорящий динозавр должен говорить. И…
- Ради бога, не терзайтесь!
- Простите.
- Вы хотите, чтобы я объяснил вам, — продолжал Сизрайт, — почему действительность такова, какова она есть. Но ведь это необъяснимо. Просто надо приучиться подгонять свои предрассудки к новым фактам. Не следует ожидать, что действительность станет к вам приспосабливаться — разве что изредка. Если вы столкнулись с чем-то необычным, тут ничего не поделаешь. Вы поняли меня?
- Пожалуй, да.
- Отлично! Так вы уверены, что не хотите чаю?
- Спасибо, не хочу.
- Тогда подумаем, как доставить вас домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Не так ли?
- Конечно, лучше, — согласился Кармоди. — А вам это очень трудно?
- Трудно?
Я бы так не сказал, — протянул Сизрайт. — Это дело, конечно, сложное, требующее точности и даже связанное с известным риском. Но трудным я бы его все-таки не назвал.
- А что вы считаете действительно трудным? — спросил Кармоди.
- Квадратные уравнения, — не задумываясь ответил Сизрайт. — Никак не могу научиться их решать, хотя пробовал миллион раз. Вот это, сэр, настоящая трудность! Однако вернемся к вашему делу.
- А вы знаете, куда ушла моя Земля? — спросил Кармоди.
- «Куда» — это не проблема. «Куда» вас уже доставили, правда, толку от этого не было, поскольку «Когда» оказалось таким далеким от искомого. Но теперь, я полагаю, мы попадем в ваше личное «Когда» без лишней возни. «Какая» Земля — вот в чем фокус!
- Это непреодолимо?
- Вообще-то преодолимо, — успокоил Сизрайт. — Всего-навсего мы должны рассортировать Земли и выяснить, которая из них ваша. Дело простое. Как сказали бы у вас: все равно, что подстрелить рыбу в бочке.
- Никогда не пробовал, — сказал Кармоди. — А это легко?
- Какая рыба и какая бочка. Акулу в ванне вы подстрелите без труда. Значительно трудней попасть в кильку в цистерне. Все зависит от масштаба. Но вы все-таки должны признать, что и в том и в другом случае принцип один и тот же, и весьма простой.
- Да, наверное, — согласился Кармоди. — Но хоть это в принципе и просто, не понадобиться ли слишком много времени, если вариантов чересчур много?
- Не совсем так, но верно подмечено, — просиял Сизрайт. — Сложность, знаете ли, иногда полезна. Она способствует классификации и идентификации.
- Ну, хорошо… А теперь что?
- А теперь мы приступим к делу, — воскликнул Сизрайт, энергично потирая руки. — Мы тут с коллегами подобрали некоторое количество миров. И, между прочим, полагаем, что ваш мир должен оказаться среди них. Но опознать его, конечно, можете только вы сами.
- Я должен буду присмотреться?
- Что-то в этом роде. Точнее вы должны в них вжиться. И каждый раз, как только разберетесь, сообщайте мне, попали мы с вами в ваш мир или в какой-то иной. Если это ваш мир — делу конец. Если иной, мы переместим вас в следующий из вероятных.
- Весьма разумно, — согласился Кармоди. — А много у вас этих вероятных Земель?
- Невероятное множество! Но у нас есть надежда на быстрый успех, если только…
- Что «если»?
- Если только хищник не догонит вас раньше.
- Мой хищник?
- Он все еще идет по следу, — сказал Сизрайт. — И, как вы теперь знаете, устраивает вам ловушки, а материал для ловушек берет из ваших воспоминаний. Эти «земноморфные сцены» — я так бы их назвал — должны убаюкать вас, обмануть и заставить, ничего не подозревая, идти к нему прямо в пасть.
- И он будет вторгаться во все ваши миры?
- Конечно! Безопасного убежища нет. Напротив, чем тщательнее ваш поиск, тем сильнее нависшая над вами опасность. Вы спрашивали о снах и действительности. Так вот, запомните: все доброе действует открыто; все злое непременно хитрит, трусливо прикрываясь иллюзиями, масками, грезами.
- А вы можете предпринять что-нибудь против моего хищника? — спросил Кармоди.
- Нет, не могу. И ничего не сделал бы, даже если бы и мог. Пожирание — закон природы. Даже богов иногда пожирает Рок. Вы не должны быть исключением из универсального правила.
- Так я и думал, что вы скажете что-нибудь в таком роде, — вздохнул Кармоди. — Но хоть чем-нибудь вы мне помочь можете? Намек там какой-нибудь или признак, по которому можно отличить мой мир от мира хищника…
- Для меня отличие очевидно, — сказал Сизрайт. — Но мы с вами воспринимаем мир по-разному. Вам не помогут мои наблюдения, мне не помогут ваши. Ну что ж, пока вам удавалось уходить благополучно.
- Да, мне везло. Пока.
- Значит, вы счастливчик. Вот у меня есть мастерство, но нет везенья. И кто скажет, что важнее? Не я, сэр. И, конечно, не вы. Так что, мужайтесь, мистер Кармоди. Смелость, знаете.., э-э.., планеты берет. Верно? Так что изучайте миры, берегитесь иллюзий, выходите сухим из воды и не прозевайте с перепугу свой подлинный мир.
- А что, если я нечаянно прозеваю? — спросил Кармоди.
- Тогда ваши поиски не кончатся никогда. Только вы сами можете узнать свою настоящую Землю. Если же вы не найдете ее среди самых вероятных, будем искать среди просто вероятных, потом — среди менее вероятных, а потом — среди наименее вероятных. Число возможных Земель не бесконечно, но у вас просто жизни не хватит осмотреть их все и опять начать сначала.
- Ну, ладно, — неуверенно сказал Кармоди. — Видимо, другого пути нет.
- У меня нет другого способа помочь вам, — подтвердил Сизрайт. — И не думаю, что вообще есть другие способы. Если хотите, я наведу справки в соседней галактической системе. Но это потребует известного времени…
- Боюсь, что времени у меня нет, — вздохнул Кармоди. — Вероятно, мой хищник уже близко. Прошу вас, мистер Сизрайт, приступайте. Посылайте меня на ближайшую из вероятных Земель. И благодарю вас за заботу и терпение.
- Пожалуйста, — легко согласился Сизрайт, явно довольный. — Будем надеяться, что самый первый мир и окажется тем, который вы ищете.
Он нажал кнопку на своем столе. В первый миг ничего не произошло. Но как только Кармоди мигнул, все свершилось. Его доставили на место — прямиком на Землю. Или на точную ее копию.

Часть IV. Какая земля?

Глава 22

Кармоди оказался на опрятной равнине. В синем небе сверкало золотое солнце. Он медленно огляделся. Впереди, в полумиле от него, виднелся небольшой город. Он был построен не в обычной американской манере — с бензоколонками на окраине, щупальцами сосисочных, каймой мотелей и панцирем свалок. Скорее, он был похож на итальянский городок, раскинувшийся среди холмов, или же на швейцарскую деревню, которые внезапно возникают перед вами и также внезапно пропадают — без преамбул и пояснений, сразу являя вам и свой центр, и окраины, и ничего не приукрашивая.
Несмотря на эту чужеродность, Кармоди был все же уверен, что городок американский.
И он осторожно двинулся к городу, готовый, чуть что не так, стремительно броситься прочь.
Однако, все было в порядке. Город выглядел приветливо, щедро распахивая перед ним свои улицы и радушно улыбаясь широкими витринами. Углубляясь в город, Кармоди обнаруживал все новые и новые приятные места. В центре его поджидала площадь, похожая на итальянскую «пьяццу», только поменьше размером. Посреди этой «пьяццы» был фонтан — мраморная копия мальчика с дельфином. Из пасти дельфина била струя чистой воды.
- Надеюсь, вам нравится? — произнес голос за левым плечом Кармоди.
Кармоди не отпрянул в ужасе. Он даже не повернулся. Голоса, раздающиеся у него за спиной, перестали его пугать. Он даже подумал, что, по-видимому, в галактике многим нравится обращаться к нему таким образом.
- Очень мило, — сказал Кармоди.
- Я сам построил все это, — продолжал голос. — Мне казалось, что фонтан, несмотря на архаичность концепции, эстетически оправдан. А эта пьяцца со скамьями и тенистыми каштанами — точная копия площади в Болонье. Снова повторю: я не боюсь упреков в старомодности. Истинный художник, как мне кажется, использует все, что считает необходимым, будь оно тысячелетней давности или только вчерашнее.
- Согласен целиком и полностью, — сказал Кармоди. — Позвольте представиться. Меня зовут Томас Кармоди.
Улыбаясь, он обернулся с протянутой рукой, но за левым плечом никого не оказалось, как, впрочем, и за правым. На площади никого не было.
- Извините меня, — произнес голос. — Я не хотел напугать вас. Думал, вы знаете…
- Знаю что? — спросил Кармоди.
- Знаете обо мне.
- Понятия не имею. Кто вы? Откуда говорите?
- Я голос города, — сказал голос. — Или, выражаясь точнее, я и есть город. Говорящий город, говорящий сейчас с вами.
- Неужели?
- насмешливо бросил Кармоди. И сам себе ответил: «Да. Полагаю, что это так. Говорящий город? Подумаешь!» Город, так город. Кармоди даже не очень удивился. Ему надоело, по правде говоря. Он уже встречался со множеством существ гигантских размеров, обладающих сверхъестественными способностями. А сколько раз его швыряло из одного конца Вселенной в другой! Силы, твари и воплощения кидались на него со всех сторон, так что временами он даже терял хладнокровие. Кармоди был рассудительным человеком; он понимал, что существует межзвездная иерархия и что человек стоит в ней не слишком высоко. Но гордость у него тоже была. Он считал, что и человек чего-то стоит — и не только для себя самого. Если ты только и делаешь, что охаешь, ахаешь и чертыхаешься, встречаясь со всеми этими инопланетными штуками, то о каком самоуважении можно говорить? А Кармоди не хотел терять самоуважения. Это было то немногое, что у него пока еще оставалось.
И потому он отвернулся от фонтана и спокойно пересек площадь, словно разговаривал с городами каждый день и все это давно ему надоело. Он прошелся по нескольким улицам и проспектам, заглядывая в витрины лавок и рассматривая дома, и немного постоял перед статуей.
- Ну?
- спросил город через некоторое время.
- Что «ну»? — тут же отозвался Кармоди.
- Что вы думаете обо мне?
- Вы — о'кей.
- Только о'кей?
- Видите ли, — сказал Кармоди, — город это город. Если знаешь один, то, в сущности, знаешь и все остальные.
- Это не так! — воскликнул город, явно уязвленный. — Я заметно отличаюсь от всех других городов. Я — уникум.
- В самом деле? — Кармоди пожал плечами. — А по-моему вы выглядите как скопление плохо подогнанных частей. У вас тут итальянская площадь, группа греческих статуй, позднеанглийская готика, нью-йоркский многоквартирный дом старого стиля, калифорнийская сосисочная, похожая на портовый буксир, и бог знает что еще. Что тут уникального?
- Уникальна комбинация всех этих форм в осмысленном ансамбле, — возразил город. — У меня внешнее разнообразие при внутреннем единстве. Эти старые формы вовсе не анахронизмы. Каждая представляет определенный стиль жизни и, как таковая, занимает отведенное ей место в хорошо отлаженной машине для поддержания жизни, каковой является город.
- Это ваше личное мнение, — сказал Кармоди. — Между прочим, есть у вас имя?
- Конечно, есть. Мое имя Беллуэзер. Беллуэзер, штат Нью-Джерси.
Не хотите ли кофе, или же сэндвич, или свежих фруктов?
- Кофе хорошо бы, — сказал Кармоди и позволил городу проводить себя за угол в кафе на открытом воздухе. Оно называлось «Ну-ка мальчик!» и было точной копией салуна Веселых Девяностых, с механическим пианино, лампами в стиле Тиффани и канделябрами из граненого стекла. Там было очень чисто, как и повсюду в этом городе, но людей не было совсем.
- Прекрасная обстановка, как по-вашему? — спросил город.
- Походная, — сказал Кармоди. — Годится, если вам нравится такой стиль.
Поднос из нержавеющей стали с дымящейся кружкой «капуччино» сам собой спустился на стол.
- По крайней мере, обслуживают здесь хорошо, — добавил Кармоди и отхлебнул кофе.
- Хорошо? — спросил город.
- Да, очень.
- Я горжусь своим кофе, — заявил Беллуэзер. — И своей кухней тоже. Не хотите ли чего-нибудь? Омлет, например или суфле?
- Нет, спасибо, — отрезал Кармоди. И откинувшись на спинку стула, спросил: — Так что, вы — образцовый город?
- Да, имею честь быть таковым, — сказал Беллуэзер. — Я новейшая, самая последняя модель и, надеюсь, наилучшая. Я был спроектирован объединенной исследовательской группой Йельского и Чикагского университетов, которую финансировал фонд Рокфеллера. Детальной проработкой занимался, в основном, Массачусетский технологический институт, хотя отдельные участки меня были выполнены в Принстоне и в «Рэнд Корпорейшен». Главным подрядчиком была компания «Дженерал Электрик», а деньги пожертвовал фонд Форда, а также другие организации, называть которые я не имею права.
- Интересная история, — заметил Кармоди с деланным безразличием. — Вон там, через дорогу, готический собор, да?
- Да, готический, целиком и полностью, — подтвердил Беллуэзер. — Но он межконфессиональный, открыт для верующих любой религии. Вместимость — триста посадочных мест.
- Не так уж много для такого здания.
- Конечно. Но я хотел соединить благоговение с комфортом. Людям это нравится, — возразил город.
- А где, между прочим, люди? — поинтересовался Кармоди. — Я никого не видел.
- Они ушли, — скорбно сказал город. — Все меня покинули.
- Почему?
Беллуэзер помолчал, а затем через силу выговорил:
- Произошел разлад в отношениях города с горожанами. Непонимание или несчастливая цепь недоразумений. Подозреваю, что здесь и подстрекатели приложили руку.
- Но что именно произошло?
- Не знаю. В самом деле, не знаю, — сказал Беллуэзер. — Однажды они все ушли. Именно так! Но я надеюсь, что они вернуться.
- Возможно, — согласился Кармоди.
- Я уверен, что вернуться, — сказал город твердо. — Между прочим, почему бы и вам не остаться здесь, мистер Кармоди?
- Мне? Я как-то не думал об этом…
- Вы, похоже, устали от путешествий. Уверен, вам надо отдохнуть.
- Да, постранствовал я немало, — вздохнул Кармоди.
- Может быть, вам у меня понравится, — сказал Беллуэзер. — Во всяком случае у вас будет уникальный опыт: самый современный город в мире и весь к вашим услугам.
- Звучит заманчиво, — протянул Кармоди. — Я должен подумать.
Образцовый город Беллуэзер его заинтересовал, но он все же никак не мог избавится от тревожных мыслей. Ему хотелось точно знать, что именно здесь случилось и почему все жители покинули город.

Глава 23

По настоянию Беллуэзера Кармоди провел эту ночь в роскошном номере для новобрачных отеля «Король Георг V». Спал он до утра и проснулся в хорошем настроение, бодрым и отдохнувшим. Его мозг давно требовал передышки.
Беллуэзер сервировал ему завтрак на террасе и, пока Кармоди насыщался, исполнял веселый квартет Гайдна. Воздух был восхитителен; без пояснения Беллуэзера Кармоди так бы никогда и не догадался, что он кондиционированный. Температура и влажность были идеальны. С террасы открывался превосходный вид на западный квартал Беллуэзера — прелестное нагромождение китайских пагод, венецианских мостиков, японских каналов (в центре — зеленый холм), древнегреческого храма (коринфский ордер), автостоянки, норманнской башни и многого другого.
- Прекрасный тут у вас вид, — похвалил Кармоди.
- Я рад, что вам нравится, — тут же отозвался город. — Стиль был предметом многочисленных дискуссий, которые велись со дня моей закладки. Одна группа зодчих стояла за единство стиля — гармонию форм, слитых в гармоническое целое. Но это уже было! Образцовых городов такого типа довольно много, но все они однообразны и скучны. Создавал их один человек или несколько, все равно в них нет жизни. Они-то и на города не похожи.
- Новый сами до некоторой степени искусственны, — возразил Кармоди.
- Конечно!
- согласился город. — Но я и не претендую ни на что другое. Я не фальшивый «город будущего» и не какой-нибудь псевдофлорентийский ублюдок. Я — конгломерат. Я должен интересовать, волновать и вместе с тем быть практичным и функциональным.
- Для меня вы — о'кей, — констатировал Кармоди. — А что, все образцовые города разговаривают, как вы?
- Нет, — ответил Беллуэзер. — До сих пор другие города не могли произнести ни единого слова. Но их жителям это не нравилось. Им не нравились города, которые делают свое дело безмолвно. Молчаливый город кажется слишком огромным, слишком властным и бездушным. Вот почему я был создан с искусственным интеллектом.
- Понимаю, — согласился Кармоди.
- Хорошо, что вы поняли. Искусственное сознание персонифицирует меня, что очень важно в эпоху всеобщего обезличивания. Оно делает меня истинно отзывчивым и позволяет творчески подходить к потребностям потребителей. Мы можем вести дискуссии — я и мои жители, можем, благодаря постоянному диалогу, помогать друг другу в создании истинно жизнеспособной городской среды. Можем совершенствовать друг друга, не теряя при этом индивидуальности.
- Звучит превосходно, — сказал Кармоди. — Но, к сожалению, вам здесь не с кем вести диалог. — Это единственная брешь в схеме, — согласился Беллуэзер. — Но сейчас у меня есть вы.
- Да, у вас есть я, — повторил Кармоди. И удивился, почему эти слова звучат неприятно.
- А у вас, само собой разумеется, есть я, — подхватил Беллуэзер. — Отношения должны быть взаимными. А теперь, дорогой Кармоди, позвольте показать вам меня. Потом мы сможем заняться вашим поселением и унификацией.
- Чем-чем?
- Я неудачно выразился, — тут же поправился Беллуэзер. — Это такой научный термин. Вы же понимаете, что взаимные отношения требуют и взаимных обязательств. Иначе и быть не может, ведь так?
- Но ведь отношения могут строиться и на принципе невмешательства?
- Мы стараемся уйти от этого, — сказал Беллуэзер. — Невмешательство — это доктрина эмоций, знаете ли, которая ведет прямой дорогой ко вседозволенности. А сейчас, если вы пройдете сюда…
Следуя совету Беллуэзера, Кармоди отправился осматривать его достопримечательности. Он посетил электростанцию, очистные сооружения, и предприятия легкой промышленности. Побывал в детском парке и доме престарелых. Обошел музей и картинную галерею, осмотрел концертный зал, театр, кегельбан, бильярдную, авто-трек и кинотеатр. Он устал, натер ноги и хотел было остановиться, но Беллуэзер настаивал на полной самодемонстрации. Кармоди пришлось осмотреть пятиэтажное здание «Америкэн Экспресс», португальскую синагогу, статую Бэкминстера Фуллера, автовокзал «Грейхаунд» и многое другое.
Наконец, экскурсия закончилась. Кармоди пришел к выводу, что чудеса образцового города не лучше и не хуже чудес Галактики. Поистине, красотой наслаждаются глаза, но достается от этого ногам.
- Как насчет небольшого завтрака? — спросил Беллуэзер.
- Превосходно!
Его проводили в модное кафе «Рошамбо», где он начал с «потаж о пти фуа» и закончил печеньем «пти фур».
- Не хотите ли чудесного сыра грюйер? — спросил Беллуэзер.
- Нет, благодарю вас, — сказал Кармоди. — Я сыт. По правде говоря, я немного переел.
- Но сыр не отягощает желудок. Камамбер хотите?
- Я не могу больше есть.
- Фрукты, может быть? фрукты освежают небо.
- Спасибо, мое небо не нуждается в освежении.
- По крайней мере хотя бы яблоко? Грушу? Кисть винограда?
- Спасибо, нет.
- Парочку вишенок?
- Нет, нет, нет!
- Трапеза не закончена без фруктов, — настаивал Беллуэзер.
- Моя трапеза закончена, — сказал Кармоди.
- Только во фруктах есть некоторые важные витамины.
- Придется обойтись без них.
- Может быть, половинку апельсина? Я сам очищу… Цитрусовые не занимают никакого места в желудке.
- Я не могу больше есть.
- Ну хотя бы дольку? Я выберу все косточки.
- Решительно нет!
- Вы бы меня успокоили, — настаивал Беллуэзер. — Я запрограммирован на завершенность, а никакая еда не завершена без фруктов. — Нет! Нет! Нет!
- Хорошо, только не волнуйтесь, — уступил Беллуэзер. — Если вам не нравится мое угощение, так тому и быть.
- Но мне все нравится!
- Если нравится, то почему вы не хотите фруктов?
- Ладно, — сказал Кармоди. — Дайте мне винограда.
- Я не хотел бы заставлять вас…
- А вы и не заставляете. Дайте, пожалуйста!
- Вы уверены, что вам хочется?
- Давай же! — закричал Кармоди.
- Берите.
И Беллуэзер сотворил чудесную гроздь мускатного винограда. Кармоди съел все. Виноград был очень хорош.

* * *

- Извините. Что вы делаете? — спросил Беллуэзер. Кармоди выпрямился и открыл глаза. — Я вздремнул. Что тут плохого? — Плохого ничего. Это так естественно. — Спасибо! — сказал Кармоди и закрыл глаза снова. — Но какой же сон сидя? — не успокаивался Беллуэзер. — Я уже сплю. — У вас будет растяжение мышц в спине, — предупредил город. — Не беспокойтесь, — промычал Кармоди с закрытыми глазами. — Почему бы вам не поспать с удобством, на кушетке?
- Я уже сплю с удобством.
- Нет, на самом деле вам не удобно. Человек анатомически не приспособлен к сну в сидячем положении.
- В данный момент мой организм приспособился.
- Ну почему бы вам не прилечь на кушетку?
- Мне и на стуле хорошо.
- Но кушетка гораздо лучше. Пожалуйста, ложитесь, Кармоди. Кармоди!
- Э, что там? — спросил Кармоди, снова проснувшись.
- Кушетка! На кушетке отдыхать гораздо лучше.
- Ну хорошо, — сдался Кармоди. — Где кушетка?
Его проводили вниз по улице, за угол, в здание с вывеской «Дремальня». Там стояла дюжина кушеток. Кармоди двинулся к ближней.
- Нет, не эта, — предупредил Беллуэзер. — У нее плохие пружины.
- Неважно. Как-нибудь улягусь.
- Но у вас будут судороги.
- О, боже! — воскликнул Кармоди. — На какую же прикажете лечь?
- На ту, сзади, — указал Беллуэзер. — Это царское ложе, лучшее из всех. Упругость матраса определена научным путем. Подушки…
- Хорошо, прекрасно, великолепно, — бурчал Кармоди, ложась на указанную кушетку.
- Хотите какую-нибудь музыку?
- Не беспокойтесь!
- Как вам угодно. Я потушу свет?
- Прекрасно!
- Дать вам одеяло? Я регулирую температуру, но у спящих иногда возникает субъективное ощущение прохлады.
- Не имеет значения. Оставьте меня!
- Хорошо, — сказал Беллуэзер. — Я ведь не для себя стараюсь. Лично я никогда не сплю.
- Очень жаль, — сказал Кармоди.
- Ничего, ничего. Все в порядке, — сказал Беллуэзер.
Наконец наступило молчание. Но через некоторое время Кармоди сел.
- В чем дело? — заволновался Беллуэзер.
- Не могу заснуть, — сказал Кармоди.
- Постарайтесь закрыть глаза и расслабить каждый мускул, начиная с большого пальца ноги и так вплоть до…
- Я не могу заснуть! — закричал Кармоди.
- Может быть, вы недостаточно хотите спать, — предположил Беллуэзер. — Тогда закройте глаза и постарайтесь просто отдохнуть. Сделайте это для меня…
- Нет! — отрезал Кармоди. — Не хочу спать и не хочу отдыхать.
- Упрямец!
- посетовал Беллуэзер. — Делайте, что вам хочется. Я старался, как лучше…
- Э-эх!
- вздохнул Кармоди, вставая и выбираясь из «Дремальни».

* * *

Стоя на горбатом мостике, Кармоди смотрел на голубую лагуну.
- Это копия моста Риальто в Венеции, — сказал Беллуэзер. — В уменьшенном масштабе, конечно.
- Знаю, — сказал Кармоди. — Я прочел вывеску.
- Очаровательно, не правда ли?
- Да, довольно красиво, — согласился Кармоди, зажигая сигарету.
- Вы ужасно много курите, — заметил Беллуэзер.
- Знаю. Я люблю курить.
- Заботясь о вашем здоровье, должен указать вам, что доказана связь между курением и раком легких.
- Знаю.
- Вы проживете дольше, если перейдете на трубку.
- Мне не нравится трубка.
- А как насчет сигары?
- И сигар не люблю. — Кармоди закурил еще одну сигарету.
- Это уже третья за последние пять минут.
- Черт побери, я буду курить столько, сколько хочу, — взорвался Кармоди.
- Да-да, конечно будете! — сказал город. — Но я старался для вашей же пользы. Разве вы хотите, чтобы и был тут рядом с вами и молча смотрел, как вы себя губите?
- Да, хочу, — сказал Кармоди.
- Не могу поверить, что вы на самом деле хотите этого. Тут налицо этический императив. Человек может действовать вопреки своим интересам, но машина не может допустить такую степень извращенности.
- Престаньте! Не стойте у меня за спиной! Вы совсем меня зажали.
- Зажал вас? Дорогой Кармоди, разве я принуждал вас? Да я ведь только советовал.
- Возможно. Но вы чересчур много говорите.
- Может и много, но, боюсь, недостаточно, — сказал Беллуэзер. — Судя по результатам.
- Вы чересчур много говорите, — повторил Кармоди и зажег очередную сигарету.
- Это уже четвертая за пять минут.
Кармоди открыл было рот, чтобы выругаться как следует, но передумал и пошел прочь.

* * *

- А это что? — спросил он. — Автомат. Выдает сладости, — ответил Беллуэзер.
- С виду не похож.
- И все же это так. Я модифицировал проект силосной башни Сааринена. Уменьшил, конечно, и…
- Все равно на автомат не похоже. Как он работает?
- Очень просто. Нажмите на красную кнопку. Подождите немного. Теперь опустите вниз этот рычажок в ряду «А». И нажмите на зеленую кнопку. Вот так!
Плитка «Бэйб Рут» скользнула в руку Кармоди. Он сорвал обертку и попробовал.
- Настоящая «Бэйб Рут» или копия? — спросил он.
- Самая настоящая. Я заключил контракт с фирмой.
Кармоди хмыкнул, отлепил обертку от пальцев и бросил ее.
- А это, — сказал город, — яркий пример пренебрежительного отношения, с которым я постоянно сталкиваюсь.
- Всего лишь кусочек бумажки, — пожал плечами Кармоди, глядя на обертку, лежащую на безукоризненно чистой мостовой.
- Конечно, только кусочек бумажки, — посетовал Беллуэзер. — Но если умножить его на сто тысяч жителей, что тогда получится?
- Сто тысяч кусочков бумажки, — пошутил Кармоди.
- Ничего смешного, — сказал город. — Вы сами не захотели бы жить среди всех этих бумажек, уверяю вас. Вы первый пожаловались бы, если бы все улицы были завалены мусором. А вы сами? Разве вы убираете за собой? Конечно нет! Вы предоставляете это мне, хотя у меня хватает и других городских дел — и днем и ночью. И по воскресным дням тоже.
- Вы так и будете продолжать? — спросил Кармоди. — Ладно, я подберу ее.
Он нагнулся за брошенной оберткой, но прежде, чем его пальцы прикоснулись к ней, из ближайшей канализационной решетки высунулась механическая рука, схватила бумажку и спряталась.
- Все в порядке, — сказал Беллуэзер. — Я привык убирать за людьми. Я делаю это всегда.
- Ну-ну, — пробормотал Кармоди.
- Делаю, не ожидая благодарности.
- Я благодарен, благодарен! — крикнул Кармоди.
- Вовсе нет, — констатировал Беллуэзер.
- Ну ладно, я не благодарен. Что вы хотите этим сказать?
- Я ничего не хочу сказать. Будем считать инцидент исчерпанным.

* * *

Достаточно? — спросил Беллуэзер после обеда.
В высшей степени, — ответил Кармоди.
- Вы плохо ели.
- Я ел, сколько хотелось. Все было очень вкусно.
- Если все очень вкусно, почему бы вам не съесть еще чего-нибудь?
- Потому что больше не могу.
- Если бы вы не перебили аппетит этой шоколадкой…
- О, черт! Сладкое не портит мне аппетита! Как раз…
- Вы опять закуриваете, — заметил Беллуэзер.
- Угу, — подтвердил Кармоди.
- Вы не можете немножко потерпеть?
- Слушайте, — взорвался Кармоди. — Какого черта вы…
- У нас есть более важные темы, — быстро перебил его Беллуэзер. — Как вы собираетесь зарабатывать на жизнь?
- У меня не было времени подумать.
- Хорошо. Но за вас подумал я. Было бы неплохо, если бы вы стали врачом.
- Я — врачом? Идти учиться в колледж, потом в медицинский институт и так далее?
- Я все это устрою, — сказал Беллуэзер.
- Не интересуюсь.
- Ну.., а стать юристом?
- Никогда!
- Инженером?
Прекрасная профессия…
- Не для меня.
- Бухгалтером?
- Не дождетесь!
- Так кем же вы хотите стать?
- Летчиком, неожиданно выпалил Кармоди. На реактивном самолете!
- Да вы что?
- Я серьезно.
- У меня аэродрома даже нет.
- Тогда я буду летчиком в другом месте.
- Вы говорите это мне назло!
- Ничуть!
Я хочу быть летчиком.
Действительно хочу. Я всегда хотел быть летчиком. Честное слово.
Последовало долгое молчание. Затем Беллуэзер произнес:
- Выбор целиком за вами.
Сказано это было замогильным голосом.

* * *

- Куда вы идете?
- Погулять, — ответил Кармоди.
- Так поздно? В половине десятого?
- Ну да! А что?
- Я думал, вы устали.
- Это было раньше.
- Понятно. Я-то думал, что вы посидите, и мы сможем поболтать о том, о сем.
- Давайте поговорим, когда я вернусь, — предложил Кармоди.
- Ладно, пустяки, — сказал Беллуэзер.
- Верно, прогулка — это пустяки, — согласился Кармоди, улыбаясь. — Давайте поговорим. — У меня больше нет настроения. Пожалуйста, идите гулять — Ну, спокойной ночи! — сказал Кармоди.
- Прошу прощения?
- Я сказал: «спокойной ночи».
- Вы идете спать?
- Ну да! Уже поздно. Я устал.
- Вы намерены лечь прямо так?
- А почему бы и нет?
- Ничего особенного, — сказал Беллуэзер. — Но вы забыли мыться.
- О!.. Верно, забыл. Утром умоюсь.
- А когда вы в последний раз принимали ванну?
- Очень давно. Утром приму.
- Не лучше ли принять ее прямо сейчас?
- Нет!
- Даже если я все приготовлю?
- Нет! Нет, черт побери! Я иду спать!
- Делайте, как хотите, — сказал Беллуэзер. — Не мойтесь, не боитесь, не соблюдайте диету. Но и меня не обвиняйте.
- Обвинять вас? В чем?
- В том.
- А конкретно, что вы имеете в виду?
- Это не важно.
- Тогда зачем вы так настаиваете?
- Только ради вас, — сказал Беллуэзер.
- Я понимаю.
- Тогда вы должны понять, что я не стану счастливее от того, умылись вы или нет.
- Уверен, что не станете.
- Когда заботишься о ком-то, — продолжал Беллуэзер, — когда чувствуешь за него ответственность, неприятно выслушивать проклятия в свой адрес.
- Я вас не проклинал.
- Сейчас нет. Но раньше…
- Ну.., я нервничал.
- Это из-за куренья.
- Не начинайте опять.
- Я не начинаю, — сказал Беллуэзер. — Дымите сколько угодно, дымите, как печная труба. Какое мне дело? Это же ваши легкие.
- Правильно, черт возьми, — согласился Кармоди, закуривая.
- Легкие ваши, но крах мой! — сказал Беллуэзер.
- Нет-нет, не говорите так, пожалуйста!
- Забудьте об этом.
- Хорошо, забыл.
- Иногда я бываю придирчив. — Верно.
- И это особенно трудно выносить, потому что я прав. Ведь я г прав, вы это знаете.
- Знаю, — крикнул Кармоди. — Вы правы, правы, вы всегда правы. Правы-правы-правы-правы-правы…
- Не перевозбуждайтесь перед сном. Хотите стакан молока?
- Не хочу.
- Вы уверены?
Кармоди закрыл глаза руками. Ему было не по себе. Он чувствовал себя очень виноватым, хилым, грязным, болезненным и неряшливым. Он чувствовал себя скверным — целиком и полностью и безнадежно.
Но где-то в глубине души он нашел силы, чтобы крикнуть:
- Сизрайт!
- Кого вы зовете? — взволновался город.
- Сизрайт! Где вы?
- Почему я теряю вас? — спросил Беллуэзер. — Объясните!
- Сизрайт! — взывал Кармоди. — Возьмите меня отсюда! Это не та Земля!
Треск, хруст, щелк! И Кармоди оказался в другом месте.

Глава 24

Хушш! Крруш!
Крроу! И вот мы попали куда-то, но кто знает, куда, когда и на какую Землю? Будьте уверены, только не Кармоди, который оказался в городе, очень похожем на Нью-Йорк. В очень похожем, но в том ли?
- Это тот Нью-Йорк? — спросил себя Кармоди.
- А черт его знает! — ответил кто-то.
- Это был риторический вопрос, — сказал Кармоди.
- Я знаю, — ответил голос. — Но поскольку я изучал риторику, я и отозвался.
Кармоди огляделся и сообразил, что голос исходит из большого черного зонтика, который он держит в левой руке. Он спросил:
- Это ты, Приз?
- Конечно, я. А ты что подумал? Разве я должен быть похож на шотландского пони?
- А где ты был раньше, когда меня пичкали в этом образцовом городе?
- В отпуске. В кратковременном, но заслуженном отпуске, — сказал Приз. — И ты не имеешь права на это жаловаться. Отпуска оговорены в соглашении между Объединением Призов Галактики и Лигой Реципиентов. — Я и не жалуюсь, — сказал Кармоди. — Я просто так… А, неважно!.. Вот что: это место — точь-в-точь моя Земля! Точь-в-точь Нью-Йорк!
Вокруг был город. Потоки машин и людей. Неоновые вспышки вывесок. Полно театров, полно киосков, полно народу. Полно магазинов с объявлениями о дешевой распродаже по случаю банкротства. Полно ресторанов — самые большие назывались «Северянин», «Южанин», «Восточник», «Западник», и во всех — фирменные бифштексы и картофельная соломка.
Кроме того, еще «Северовосточник», «Югозападник», «Востокосеверовосточник» и «Западносеверозападник». Кинотеатр на той стороне улицы анонсировал «Апокриф» («Грандиозней, красочней и увлекательней, чем Библия!!! Сто тысяч статистов!»). Рядом была дискотека «Омфала», где выступала фольк-рок-группа по имени «Говнюки». И девчонки-подростки в платьицах мидллесс танцевали там под хриплую музыку.
- Вот это жизнь! — воскликнул Кармоди, облизывая губы.
- Я слышу только звон монет в кассе, — заметил Приз тоном моралиста.
- Не будь ханжой, — сказал Кармоди. — Кажется, я дома.
- Надеюсь, что нет, — возразил Приз. — Это место действует мне на нервы. Присмотрись как следует. Помни, что сходство — не тождество.
Но Кармоди же видел, что это — угол Бродвея и 50-й улицы! Вот и вход в метро — прямо перед ним! Да, он дома! И он поспешил вниз по лестнице. Все было знакомо, радовало и печалило одновременно. Мраморные стены гноились сыростью. Блестящий монорельс, выходя из одного тоннеля, исчезал в другом…
- Ох! — воскликнул Кармоди.
- В чем дело? — спросил Приз.
- Ни в чем… Я передумал. Пожалуй, лучше пройтись по улице.
Кармоди поспешно повернул назад — к светлому прямоугольнику неба. Но дорогу преградила откуда-то взявшаяся толпа. Кармоди стал проталкиваться сквозь нее к выходу, а толпа тащила его назад. Мокрые стены метро вздрогнули и начали судорожно пульсировать. Сверкающий монорельс соскочил со стоек и потянулся к нему, будто бронзовое змеиное жало. Кармоди побежал, опрокидывая встречных, но они тут же вставали на ноги, словно игрушки-неваляшки. Мраморный пол сделался мягким и липким. Ноги Кармоди увязли, люди сомкнулись вокруг него, а монорельс навис над головой.
- Сизрайт! — завопил Кармоди. — Заберите меня отсюда!
- И меня! — пискнул Приз.
- И меня! — завизжал хищник, ибо он искусно притворился подземкой, в пасть которой так неосторожно влез Кармоди.
- Сизрайт!
И ничего! Все осталось, как было, и Кармоди с ужасом подумал, что Сизрайт мог отлучиться: вышел пообедать или же в уборную, или заговорился по телефону. Голубой прямоугольник неба становился все меньше, выход как бы запирался. Фигуры вокруг потеряли сходство с людьми.
Стены сделались пурпурно-красными, вздулись, напряглись и начали сдвигаться. Гибкий монорельс жадно обвился вокруг ног Кармоди.
Из утробы хищника послышалось урчанье, обильно пошла слюна. (Давно известно, что все кармодиеды неопрятны как свиньи и совершенно не умеют вести себя за столом.) — Помогите! — продолжал вопить Кармоди. Желудочный сок уже разъедал подметки.
- Сизрайт, помогите!
- Помогите, помогите ему! — зарыдал Приз. — Или же, если это слишком трудно, помогите хотя бы мне. Вытащите меня отсюда и я дам объявления во все ведущие газеты, созову комитеты, организую группы действия, выйду на улицы с плакатами, все сделаю для того, чтобы убедить мир, что Кармоди не должен остаться неотмщенным!
И в дальнейшем я посвящу себя…
- Кончай болтать! — сказал голос Сизрайта. — Стыдно!
Что касается вас, Кармоди, вы должны думать, прежде чем лезть в пасть своего пожирателя. Моя контора создана не для того, чтобы вытаскивать вас всякий раз из петли в последний миг!
- Но сейчас-то вы меня спасете? Спасете, да? — умолял Кармоди. — Спасете? Спасете?
- Это уже сделано, — сказал Сизрайт.
И когда Кармоди огляделся, он понял, что это действительно уже сделано.

Глава 25

На этот раз Сизрайт должно быть неважно справился с перемещением. Только после длительной паузы Кармоди оказался в другом, очень похожем на Нью-Йорк городе, на заднем сиденье такси и на середине разговора с водителем.
- Чего сказал-та? — спросил тот.
- А ничего, — ответил Кармоди.
- А мне казалось, сказал-та. А я сказал: та. А я сказал, та новая махина — это Фламмарион.
- Знаю, — услышал свой голос Кармоди. — Я помогал его строить.
- Да ну? Ну и работенка! А сейчас уже кончил?
- Да, — ответил Кармоди. Он вынул сигарету изо рта и удивленно нахмурился. — С этими сигаретами я тоже покончил.
Он потряс головой и выбросил окурок за окно. Слова эти и действия были естественны для одной части его «я» (активного Кармоди), в то время как другая (рефлективное «я») наблюдала сама за собой с некоторым удивлением.
- Что ж не сказал-та? — спросил таксист. — На попробуй мои.
Кармоди посмотрел на открытую коробку.
- Курите «Прохладные»?
- Только «Прохладные», — подтвердил таксист. — У них запах ментола и вкус что надо!
Кармоди поднял брови, изображая недоверие. Тем не менее, он взял коробку, достал из нее очередной гвоздь для своего гроба и закурил. Водитель с улыбкой смотрел на него в зеркало. Кармоди затянулся, изобразив удивление, и медленно выдохнул, изобразив наслаждение.
- Хм! Тут что-то есть, — сказал он.
Таксист кивнул с умным видом.
- Все, кто курят «Прохладные», думают так же… Ну вот мы и на месте, сэр. Отель «Уолдорф-Астория».
Кармоди расплатился и собрался выходить.
- Эй, мистер, — окликнул его улыбающийся таксист. — А как же «Прохладные»?
- Ах да!
Кармоди вернул коробку. Они улыбнулись друг другу, и машина отъехала.
Кармоди стоял перед отелем «Уолдорф-Астория». На нем было добротное пальто фирмы «Барберри». Это сразу можно было узнать по ярлычку, пришитому не под воротничком, а снаружи, на правом рукаве. И все прочие ярлыки тоже оказались снаружи, так что каждый мог прочесть, что у Кармоди рубашка от Ван Хейзена, галстук от Графини Мары, костюм от Харта и Шеффнера, носки Ван Кемпа, ботинки кордовской кожи от Ллойда и Хейга, шляпа «борсолино», сделанная Раиму из Милана, на руках у него были перчатки оленьей кожи от Л.Л.Бина, на запястье — самозаводящийся хронометр «Одемар Пикар» с таймером, счетчиком затраченного времени, календарем и будильником — гарантия точности плюс-минус шесть секунд в год.
И кроме всего, Кармоди распространял слабый запах мужского одеколона «Дубовый мох» фирмы «Аберкромби и Фитч».
Все на нем было с иголочки, все казалось безупречным, и все-таки, разве это настоящий шик? А ведь он честолюбив, ему хотелось продвигаться вперед и выше — выйти в люди того сорта, у которых икра на столе не только на рождество, которые носят рубашки от братьев Брукс и блейзеры от Ф.Р.Триплера, употребляют после бритья лосьон «Оникс», покупают белье в «Кантри Уормер», а куртки — только у Пола Стюарта.
Но для таких штучек нужно пробиться в Категорию Потребителей А-АА-ААА вместо заурядной категории В-ВВ-АААА, на которую его обрекло скромное происхождение. Высший разряд ему просто необходим. Чем он хуже других? Черт возьми, ведь он был первым по технике потребления на своем курсе в колледже! И уже три года его Потребиндекс был не ниже девяноста процентов! Его лимузин «Додж-Хорек» был безупречно новехонький. Он мог привести тысячу других доказательств. Так почему же ему не повысили категорию?
Забыли? Не замечали?!
Нет, пораженческой ереси в голове не место. У него заботы поважнее. Сегодня он сыграет ва-банк. Риск гигантский. Если дело сорвется, его могут в мгновение ока выставить со службы и он навсегда вылетит в безликие ряды потребительских париев, в категорию НТС-2 (нестандартные товары, сорт второй).
Было еще рано. Активное «я» нуждалось в подкреплении перед испытанием огнем и водой. Кармоди прошел в бар «Астории», поймал взгляд бармена — тот еще и рта не успел открыть, а Кармоди уже крикнул: «Повтори, дружище!» (Неважно, что ему ничего еще не подавали и повторять было просто нечего.) — Садись, Мак, — сказал бармен, улыбаясь. Вот тебе «Баллантайн». Крепко, ароматно и на вкус приятно! Рекомендую!
Черт возьми, все это Кармоди должен был сказать сам — его застигли врасплох! Он уселся, задумчиво потягивая пиво.
- Эй, Том!
Кармоди обернулся. Это Нейт Стин окликнул его, старый друг и сосед. Тоже из Леонии, штат Нью-Джерси.
- А я пью колу, — сказал Стин. — После колы я веселый! Рекомендую!
Опять Кармоди попался! Он залпом выпил пиво и крикнул: «Эй, друг, повтори! Наповторяюсь до зари!» Убогая уловка, но лучше, чем ничего.
- Что нового? — спросил он у Стина.
- Блеск! Жена с утра уже в Майами, — сказал тот. — На неделю. Солнечный рейс «Америкен Эйруэйс». Два часа и меньше даже — вот и сразу вы на пляже!
- Отлично! А я свою заслал на острова, — подхватил Кармоди (на самом деле его Элен сидела дома). — Отправьте жену на Багамы, не будет семейной драмы!
- Точно! — прервал Стин. — Но если у вас недельный отпуск, неужели вы станете тратить драгоценные дни на дальний морской переезд, когда у вас под боком очаровательная деревня — Марлборо!..
- Верная мысль, — подхватил Кармоди. — А кроме того…
- Нетронутая природа, комфортабельные коттеджи, — перебил Стин. — Живу на даче — не тужу, не плачу!
Это было его право: он предложил тему.
Кармоди снова крикнул: «Эй, друг, повтори!» Но не мог же он повторять до бесконечности. Что-то не так в нем самом, во всем окружающем и в этой обязательной игре! Но что? Это он сейчас никак не мог ухватить.
А Стин, спокойный, собранный, откинулся, продемонстрировав свои небесно-голубые подмышники, пришитые, конечно, снаружи, и снова завел:
- Итак, когда жена в отлучке, кто будет заниматься стиркой? Конечно мы сами!
Вот это удар! Но Кармоди попытался его опередить.
- Эй, — сказал он, хихикнув. — Помнишь песенку «Смотри, старик, мое белье куда белее, чем твое».
И оба неудержимо расхохотались. Но тотчас Стин наклонился и приложил рукав своей рубашки к рукаву рубашки Кармоди, поднял брови, открыл рот, изобразил сомнение, недоверие, удивление.
- Ага! — воскликнул он. — А моя рубашка все же белее!
- Смотри-ка! — отозвался Кармоди. — Смех и только! Стиральные машины у нас одной марки и ты тоже стираешь «Невинностью», да?
- Нет, у меня «Снега Килиманджаро», — ехидно сказал Стан. — Рекомендую!
- Увы, задумчиво вздохнул Кармоди. Значит, «Невинность» меня подвела…
Он изобразил разочарование, а Стин сыграл на губах победный марш. Кармоди подумал, не заказать ли еще хваленного пива, но оно было пресным, да и Стин — слишком прыткий сейчас для него партнер.

* * *

Он оплатил пиво кредитной карточкой и отправился в свою контору на 51-й этаж (5-ая авеню 666), приветствуя сослуживцев с демократическим дружелюбием. Некоторые пытались втянуть его в саморекламные гамбиты, но он решительно уклонялся. Сегодня он не мог позволить себе отвлекаться. Наступал решающий час.
Кармоди понимал, что положение у него отчаянное. Всю ночь перебирал варианты, встал с жестокой мигренью и коликами в животе. Но его жена Элен (которая никуда не уезжала) дала ему «Алька-зельцерскую». Вода исцелила его в единый миг, они поехали на конкурс, как и планировали, и он выиграл первый приз — благодаря зельцерской. Но проблема осталась проблемой, и когда Элен сказала ему в три часа утра, что в этом году Томми и малютка Тинкер простуживались на 32 процента реже, он сказал ей: «Знаешь ли, Элен, думаю, что это от Всевышнего». Но душа его была холодна, хотя он и ценил Элен за постоянную заботу и поддержку.
Он понимал, что поддержка жены ничего не изменит в его положении. Уж если вы отважились ввязаться в соревнование Потребителей, если хотите показать себя достойным не какого-нибудь барахла, а Вещей, Которые На Этом Свете Имеют Настоящую Цену, например, швейцарское шале в девственных дебрях штата Мэн или лимузин «Порше 911-S», который предпочитают Люди, Считающие Себя Солью Земли, — ну так вот, если вы хотите иметь вещи такого класса, вы должны доказать, что вы их достойны! Деньги — деньгами, происхождение — происхождением, примитивная целеустремленность в деле, наконец, — это тоже не все. Вы должны доказать, что вы сами из Людей Особого Покроя, из Тех, Кто Может Преступить, кто готов поставить на карту все, чтобы выиграть все сразу.
- Вперед, к победе! — сказал сам себе Кармоди, трахнув кулаком о ладонь. — Сказано — сделано!
И он героически распахнул дверь мистера Юбермана, своего босса.
Кабинет был пуст. Мистер Юберман еще не прибыл.
Кармоди вошел внутрь. Он подождет (челюсти стиснуты, губы сжаты, три вертикальных морщины на переносице). Нужно держать себя в руках. Юберман может появиться в любую минуту). А когда он появится, Томас Кармоди скажет ему: «Мистер Юберман, вы конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я должен открыть вам правду: у вас изо рта скверно пахнет…» И после паузы еще раз вот так: «Скверно пахнет!» А затем: «Но я зашел…» В мечтах все просто, а как обернется на деле? Но если ты Настоящий Мужчина, ничто не может остановить тебя, когда ты вышел бороться за внедрение новейших достижений гигиены и за собственное продвижение вперед и выше! Кармоди просто ощущал устремленные на него глаза этих полулегендарных личностей — их величеств Промышленников. И если он действительно открыл…
- Привет, Карми! — бросил Юберман, большими шагами входя в кабинет. (Красивый человек с орлиным профилем, с висками, тронутыми сединой, — благородный признак высокого положения. Роговая оправа очков на целых три сантиметра шире, чем у Кармоди!) — Мистер Юберман, — дрожащим голосом начал Кармоди, — Вы, конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я…
- Кармоди, — прервал босс. Его грудной баритон пресек слабенький фальцет подчиненного, как хирургический скальпель марки «Персона» рассекает слабую плоть. — Кармоди, сегодня я открыл восхитительнейшую зубную пасту! «Поцелуй менестреля»! Мое дыхание час от часу благоуханнее. Рекомендую!
Кармоди недоверчиво улыбнулся. Фантастическое невезение! Босс сам наткнулся именно на ту пасту, которую Кармоди собирался ему навязать, чтобы добиться твоего! И она подействовала. Изо рта Юбермана уже не разило, как из помойной ямы после ливня. Теперь его ждали сладкие поцелуи. (Девочек, конечно. Не Кармоди же с ним целоваться.) — Слыхали об этой пасте? — И Юберман вышел, не дожидаясь ответа.
Кармоди усмехнулся. Он опять потерпел поражение, но от этого ему лишь сделалось легче. Мир потребления оказался ужасен и фантастически утомителен. Может, он хорош для людей иного склада, но Кармоди не из того теста.
Ну и добился бы он своего, а что дальше? Он представил, как станет расставаться с аксессуарами пятидесятивосьмипроцентного уровня потребления, и испытал сожаление. Его купоны, шведская замшевая кепка, светящийся галстук, портфель «Все мое ношу с собой», стереофон KLH-24 и особенно наимоднейшая импортная мягкая новозеландская дубленка с шалевым воротником «Лэйкленд»… Неужели все это придется бросить?
«Э-э!.. И беда приносит добро иногда», — сказал сам себе Кармоди.
«Приносит добро? Так какого же черта? — спросил один Кармоди у другого Кармоди. — Смотри! Не слишком ли быстро ты здесь акклиматизировался?» Оба Кармоди понимающе глянули друг на друга, сравнивали наблюдения, приняли решение.., и слились.
- Сизрайт! — крикнул единый Кармоди. — Заберите меня отсюда!
И верный Сизрайт забрал его.

Глава 26

Со своей обычной пунктуальностью Сизрайт тотчас же перебросил Кармоди на следующую из вероятных Земель. Перемещение получилось даже быстрее мгновенного, такое быстрое, что время скользнуло назад и чуточку отстало от себя самого: Кармоди охнул раньше, чем его толкнули. Из-за этого возникло противоречие, небольшое, но все же противозаконное. Однако Сизрайт все подчистил, и начальство не узнало. Обошлось без последствий, если не считать дырочки в пространстве-времени, которую Кармоди даже и не заметил.
Он оказался в маленьком городке. Узнать его вроде бы не составляло труда: Мэйплвуд, штат Нью-Джерси. Кармоди жил там с трех лет до восемнадцати. Да, это был его дом, если только у него вообще был где-нибудь дом.
Или, точнее, это был его дом, если он был тем, чем казался. Но это еще требовалось доказать.
Кармоди стоял на углу Дюранд-роад и Мэйплвуд-авеню: прямо перед ним — торговый центр, позади — улицы пригорода с многочисленными кленами, дубами, орехами и вязами. Справа — читальня «Христианской науки», слева — железнодорожный вокзал.
- Ну и как, путешественник? — прозвучал голос у его правого бедра. Кармоди глянул вниз и увидел у себя в руке красивый транзистор. Конечно, это был Приз.
- Ты опять здесь, — констатировал Кармоди.
- Здесь? Я никуда не уходил.
- Но я не видел тебя на предыдущей Земле.
- Это потому что ты не посмотрел как следует. Я был у тебя в кармане в образе поддельного динария.
- Как я мог догадаться?
- А ты бы спросил, — сказал Приз. — Я ведь метаморфичен по своей природе и изменяюсь непредсказуемо для себя самого. Неужели мне надо сообщать о своем присутствии всегда и всюду?
- Было бы сподручнее, — заметил Кармоди.
- А мне гордость не позволяет вести себя так навязчиво, — сказал Приз. — Я откликаюсь, когда меня зовут. А когда не зовут, я считаю, что мое присутствие необязательно. В последнем мире ты во мне не нуждался, поэтому я пошел закусить в ресторан «Стоклол», а затем заглянул в «Пропариум» выпить сухого, а после этого уж в «Солар Бикон паб» поболтать с дружком, который оказался по соседству, а потом уж…
- Как это ты успел? В том мире я был полчаса, не больше.
- Я же говорил тебе, что у нас время течет по-разному.
- Значит, успел… Ну а где все эти заведения?
- Это долго объяснять, — уклонился Приз. — Попасть туда легче, чем объяснить дорогу. И вообще, это неподходящее место для тебя.
- Почему?
- Ну.., по многим причинам. Тебе, например, не понравилась бы еда в «Солар Бикон паб».
- Я уже видел, как ты ел орити, — напомнил Кармоди.
- Да, конечно. Но орити — редкостный деликатес. Его удается попробовать раз или два в жизни. А в «Бикон паб» наша обычная еда.
- Какая же?
- Вряд ли стоит тебе это узнавать, — предупредил Приз.
- Но я хочу знать.
- Я знаю, что ты хочешь, но когда узнаешь, захочешь, чтобы не знал.
- Ладно, кончай. Так какая же у вас пища?
- Ну, хорошо, мистер Нос-сующий, — сдался Приз. — Но заруби себе на длинном носу: ты настаивал. Так вот, мы едим сами себя.
- Что-что?
- Себя едим. Я же предупреждал, тебе не понравится.
- Себя? То есть, свое собственное тело?
- Точно.
- Чертовщина какая-то. Мало того, что противно, это и невозможно. Нельзя жить за счет самого себя.
- Я могу и живу, — сказал Приз. — И горжусь этим. А с точки зрения морали это выдающийся пример. Полнейшая личная свобода.
- Но это же невозможно, — настаивал Кармоди. — Это противоречит законам сохранения энергии или массы, или чего-то такого. В общем, противоречит законам природы.
- Верно, но только в узком смысле, — согласился Приз. — А если бы ты изучил данный вопрос поглубже, ты увидел бы, что невозможное в природе встречается чаще, чем возможное.
- Как это понимать, черт возьми?
- Не знаю, — признался Приз. — Но это написано во всех наших учебниках. И никто до сих пор не сомневался.
- Но я хочу получить прямой ответ, — не уступал Кармоди. — Ты действительно съедаешь кусочек собственной плоти?
- Да, именно так. Хотя это не только моя плоть. Моя печенка очень вкусна, особенно рубленная с крутым яйцом и куриным жиром. А ребрышки хороши, чтобы перекусить в пути. Окорока же надо выдерживать несколько недель, прежде чем…
- Довольно! — закричал Кармоди.
- Извини, но…
- Нет, ты все-таки объясни: за счет чего же твое тело всю жизнь снабжает пищей твое тело? Даже смешно.
- Ну, я не слишком много ем.
- Может быть, я спросил не очень ясно, — поправился Кармоди. — Но ты же не можешь питать свою плоть, если ты одновременно эту плоть уничтожаешь?
- Боюсь, я не совсем понял.
- Давай сначала. Если ты потребляешь свою плоть…
- Так я и делаю.
- Итак, если ты потребляешь свою плоть для пропитания плоти… Минутку. Давай с цифрами. Если ты весишь, скажем, 50 фунтов…
- Именно так. На родной планете я весил 50 фунтов. — Прекрасно! Идем дальше. Если ты весил 50 фунтов и если, скажем, за год ты съел для поддержания жизни 40 фунтов, сколько же останется?
- Десять фунтов? Правильно?
- Черт возьми, ты что, не видишь к чему я веду? Ты просто не сможешь долго кормить себя.
- Почему не смогу?
- Закон Уменьшающихся Поступлений, — веско сказал Кармоди. — Совершенно очевидно, что ты съешь сам себя. Съешь и ничего не останется. Тебе нечем будет кормить себя, и ты умрешь.
- Совершенно верно. Но смерть неизбежна и для себяядных, и для чужеядных. Умирают все, Кармоди, как бы они ни питались.
- Но если ты действительно ешь себя, ты умрешь через неделю.
- Есть насекомые, которые живут один день, — возразил Приз. Но у нас, Призов, вполне разумная долговечность. Запомни правило: чем больше мы съедим, тем меньше надо кормить и тем больше получается срок жизни. Время — великий фактор в автопоедании. Многие Призы съедают свое будущее еще в ранней юности и, таким образом, сохраняют для себя большой кусок жизни.
- А как они съедают свое будущее? — спросил Кармоди — Не могу объяснить. Съедаем, и все. Я, например, слопал запас за двенадцать лет, от 92 до 80, старческие годы, когда от жизни нет удовольствия. А теперь, соблюдая рациональное самопотребление, я думаю дожить до семидесяти с лишком.
- У меня от тебя голова болит, — прервал Кармоди. — И тошнит заодно.
- В самом деле? — возмутился Приз. — Тошнит его по всякому поводу, понимаете ли! А ты сам, кровавый мясник, сколько несчастных животных разгрыз и сожрал в своей жизни? Сколько слопал беззащитных яблок, сколько головок лука вырвал из их земляных кроваток? Верно, я съел случайно попавшегося орити, но перед тобой в День Страшного Суда встанут целые стада, которые ты сожрал: сотни волооких коров, тысячи беззащитных курочек, бесконечные ряды кротких овечек, не говоря уж об изнасилованных тобой садах, целых лесах яблонь и вишен. Да, я отвечу там за съеденного орити, но ты! Как ты искупишь стоны всех этих животных, сожранных тобой? Как искупишь, Кармоди, как?
- Ладно, заткнись, — рявкнул Кармоди.
- С большим удовольствием, — ответил Приз с иронией.
- Я ем, потому что я должен есть. Природа у меня такая. Вот и все.
- Ну, если ты так полагаешь…
- Да, так полагаю. А теперь заткнись. Дай мне сосредоточиться.
- Не скажу больше ни слова. Только можно спросить: а на чем ты хочешь сосредоточиться?
- Это место похоже на мой родной город, — сказал Кармоди. — Я хочу понять: он это или не он?
- Неужели это так трудно? — удивился Приз. — Кто знает, как выглядит его город, тот его и узнает.
- Нет. Когда я здесь жил, я его не разглядывал. А с тех пор, как уехал, почти не вспоминал.
- Если ты не разберешься, где твой дом и где не твой, никто в этом не разберется. Надеюсь, ты это помнишь?
- Помню, — сказал Кармоди. И медленно побрел по Мэйплвуд-авеню, с внезапным ужасом подумав, что любой выбор может стать роковым.

Глава 27

Кармоди шел и смотрел по сторонам, смотрел и присматривался. Все было как будто таким, как это и должно было быть. В Мэйплвудском театре на экране шла «Сага Элефантины» — итало-французский приключенческий фильм Жака Мара, блестящего молодого режиссера, который уже дал миру душераздирающий фильм «Песнь моих язв» и лихую комедию «Париж — четырнадцать часов». На сцене выступала («проездом, только один раз!») вокальная группа «Якконен и фунги».
- Похоже, фильм смешной, — заметил Кармоди.
- Не на мой вкус, — сказал Приз.
Кармоди остановился у галантереи Марвина и заглянул в витрину. Увидел мокасины и полукеды, джинсы с бахромой «Собачья рвань», шейные платки с рискованными картинками и белые рубашки с отложным воротом. Рядом, в писчебумажном магазине, Кармоди увидел свежий номер «Кольерс», перелистал «Либерти», заметил еще «Манси», «Черного Кота» и «Шпиона». Только что пришло утреннее издание «Сан» — Ну? — спросил Приз. — Твой город?
- Рано говорить, — ответил Кармоди. — Но похоже, что да.
Он перешел через улицу и заглянул в закусочную Эдгара. Она не изменилась нисколько. У стойки сидела, прихлебывая содовую, хорошенькая девушка — Кармоди ее сразу узнал.
- Лэна Тэрнер! Как поживаешь, Лэна?
- Отлично, Том. Что это тебя не было видно?
- Я ухлестывал за ней в последнем классе, — объяснил Кармоди Призу, выйдя из закусочной. — Забавно, когда все это вспоминаешь.
- Забавно-забавно, с сомнением сказал Приз.
На следующем углу, где Мэйплвуд-авеню пересекалась с Саутс-Маунтэйн-род, стоял полисмен. Он улыбнулся Кармоди меж двумя взмахами своей палочки.
- А это Берт Ланкастер, — сказал Кармоди. — Он был бессменным защитником в самой лучшей команде за всю историю школы «Колумбия». А вон, смотри! Вон человек, который помахал мне, входя в скобяную лавку. Это Клифтон Уэбб, директор нашей школы.
А ту блондинку видишь под окнами? Джейн Харлоу, она была официанткой в ресторане. Она… — Кармоди понизил голос, — все говорили, что она погуливала.
- Ты знаешь массу народа, — сказал Приз.
- Ну, конечно! Я же вырос здесь. Мисс Харлоу идет в салон красоты Пьера.
- Ты и Пьера знаешь?
- А как же! Сейчас он парикмахер, а во время войны он был во французском Сопротивлении. Погоди, как его фамилия… А, вспомнил! Жан-Пьер Омон, вот как его зовут. Он потом женился на Кэрол Ломбард, одной из здешних.
- Очень интересно, — скучным голосом сказал Приз.
- Да, мне это интересно. Вот еще знакомый!.. Добрый день, мистер мэр!
- Добрый день, Том, — ответил мужчина, приподнял шляпу и прошел мимо.
- Это Фредерик Марч, наш мэр, — объяснил Кармоди. — Грозная личность. Я еще помню его дебаты с местным радикалом Полом Муни. Мальчик мой, такого ты не слышал никогда!
- Н-да, что-то во всем этом не то, — сказал Приз. — Что-то таинственное, что-то неправильное. Не чувствуешь?
- Да нет же! Говорю тебе, что вырос со всеми этими людьми. Я знаю их лучше, чем себя самого. О, вот Полетт Годдар там наверху! Она помощник библиотекаря. Хей, Поллет!
- Хей, Том! — откликнулась женщина.
- Мне это не нравится, — настаивал Приз.
- С ней я не был знаком близко, — сказал Кармоди. — Она гуляла с парнем из Милборна по имени Хэмфри Богарт. У него был галстук бабочкой, можешь представить такое? А однажды он подрался с Лоном Чэни, школьным сторожем. Надавал ему, между прочим. Я это хорошо помню, потому что как раз в то время гулял с Джин Хэвок, а ее лучшей подругой была Мирна Лой, а Мирна знала Богарта и…
- Кармоди, — тревожно прервал Приз. — Остерегись! Ты слыхал когда-нибудь о псевдоакклиматизации?
- Болтовня курам на смех! Говорю тебе, что знаю весь этот народ. Я вырос здесь, чертовски приятно было жить тут. Люди не были пустым местом тогда, люди отстаивали что-то. Они были личностями, а не стадом!
- А ты уверен? Ведь твой хищник!..
- К черту! Не хочу больше слышать о нем! Посмотри, вот Дэвид Наивен. Его родители англичане…
- Все эти люди идут к тебе!
- Ну, конечно. Они так давно меня не видели!
Он стоял на углу, и друзья устремились к нему со всех сторон: из переулка, со всей улицы, из магазинов и лавок. Их были сотни, буквально сотни, все улыбались, старые товарищи. Кармоди заметил Алана Лэдда, и Дороти Ламур, и Ларри Бестера Крэбба. А за ними — Спенсер Трэси, Лайонелл Барримор, Фредди Бартоломью, Джон Уэйн, Френсис Фармер…
- Что-то не то! — твердил Приз.
- Все то! — твердил Кармоди. Кругом были друзья. Друзья протягивали руки. Никогда еще он не был так счастлив с тех пор, как покинул родной дом. Как он мог забыть такое? Но сейчас все ожило.
- Кармоди! — крикнул Приз.
- Ну что еще?
- В этом мире всегда такая музыка?
- О чем ты?
- О музыке. Ты слышишь?
Только сейчас Кармоди обратил внимание на музыку. Играл симфонический оркестр, только нельзя было понять, откуда исходят звуки.
- И давно это?
- Как только мы здесь появились. Когда ты пошел по улице, послышался гул барабанов. Когда проходили мимо театра, в воздухе заиграли трубы. Как только заглянули в закусочную, вступили сотни скрипок — довольно-таки слащавая мелодия. Затем…
- Так это музыка к фильмам! — мрачно сказал Кармоди. — Все это дерьмо разыгрывается, как по нотам, а я не учуял!..
Франшо Тон коснулся его рукава. Гарри Купер положил на плечо свою ручищу. Лэйрд Грегор облапил как медведь. Ширли Тэмпл вцепилась в правую ногу. Остальные обступали плотней и плотней, все еще улыбаясь…
- Сизрайт! — закричал Кармоди. — Сизрайт, бога ради!. И все произошло быстрее, чем он что-нибудь сообразил.

Часть V. Возвращение на землю

Глава 28

Кармоди снова оказался в Нью-Йорке, теперь на углу Ривер-сайд-драйв и 99-й улицы. Слева, на западе, солнце спускалось за «Горизонт-Хаус», а справа во всей своей красе воссияла вывеска «Спрай». Легкие дуновения выхлопных газов задумчиво шевелили листву деревьев Риверсайд-парка, одетых в зелень и копоть. Дикие вопли истеричных детей перемежались криками столь же истеричных родителей.
- Это твой дом? — спросил Приз.
Кармоди глянул вниз и увидел, что Приз снова видоизменился. Он превратился в часы «Дик Трэси» со скрытым стереорепродуктором.
- Похоже, что мой, — сказал Кармоди.
- Интересное место, — заметил Приз. — Оживленное.
Мне нравится.
- Угу, — неохотно сказал Кармоди, не совсем понимая, какие чувства испытывает, вдыхая дым отечества.
Он двинулся к центру. В Риверсайд-парке зажигали огни. Матери с детскими колясочками спешили освободить его для громил и полицейских патрулей. Смог наползал по-кошачьи бесшумно. Сквозь него дома казались заблудившимися великанами.
Сточные воды весело бежали в Гудзон, а Гудзон весело вливался в водопроводные трубы.
- Эй, Кармоди!
Кармоди обернулся. Его догонял мужчина в деловом костюме, тапочках, котелке и с белым полотенцем на шее. Кармоди узнал Джорджа Марунди, знакомого художника не из процветающих.
- Здорово, старик, — приветствовал его Марунди, протягивая руку.
- Здорово, — отозвался Кармоди, улыбаясь как заговорщик.
- Как живешь, старик? — спросил Марунди.
- Сам знаешь, — сказал Кармоди.
- Откуда я знаю, — сказал Марунди, — когда твоя Элен не знает.
- Да ну!
- Факт! Слушай, у Дика Тэйта междусобойчик в субботу. Придешь?
- Факт. А как Тэйт?
- Сам знаешь.
- Ох, знаю! — горестно сказал Кармоди. — Он все еще того?.. Да?
- А ты как думал? — спросил Марунди.
Кармоди пожал плечами.
- А меня ты не собираешься представить? — вмешался Приз.
- Заткнись, — шепнул Кармоди.
- Эй, старик! Что это у тебя, а? — Марунди наклонился и уставился на запястье Кармоди. — Магнитофончик, да? Сила, старик! Силища! Ты сам его программировал? Да?
- Я не запрограммирован, — сказал Приз. — Я автономен.
- Во дает! — воскликнул Марунди. — Нет, на самом деле дает!
Эй, ты, Микки Маус, а что ты еще можешь?
- Пошел ты знаешь куда!.. — огрызнулся Приз.
- Прекрати! — угрожающе шепнул Кармоди.
- Ну и ну! — восхитился Марунди. — Силен малыш!
Правда, Карми?
- Силен! — согласился Кармоди.
- Где достал?
- Достал? Там, где был.
- Ты что, уезжал? Так вот почему я не видел тебя чуть ли не полгода.
- Наверное, потому, — согласился Кармоди.
Кармоди уже собирался ответить, будто он все время провел в Майами, но его вдруг словно кто за язык дернул.
- Я странствовал по Вселенной, — брякнул он. — Я был в глубинах Космоса и познакомился накоротке с некоторыми его обитателями. Они — такая же реальность, как и мы, и пусть все знают об этом.
- Ах, вот что! — Марунди понимающе кивнул. — Значит, и ты тоже «пустился в странствие»!..
- Да, да, я странствовал…
- Сила! Как забалдеешь, сразу полетишь. И в полете том ты постиг молекулярное всеединство мира и услышал тайные голоса своего тела?
- Не совсем так, — сказал Кармоди. — Что касается моего конкретного Странствия, то я преимущественно слушал тайные голоса других существ и, выйдя за пределы лично-молекулярного, постиг внешнеатомное. Мое Странствие убедило меня в реальности существ, отличных от меня, хотя сущность их осталась скрытой.
- Слушай, старик, так ты, похоже, раздобыл настоящие «капельки», а не какую-то разбавленную дрянь? Где достал?
- Капли чистого опыта добывают из дряни бытия, — сказал Кармоди. — Суть вещей хочет познать каждый, а открывается она лишь избранным.
- Темнишь, да? — хихикнул Марунди. — Ладно, старина! Теперь все так. Ничего. Я и с тем, что попадается, неплохо залетаю.
- Сомневаюсь.
- Не сомневаюсь, что сомневаешься. И шут с ним. Ты куда, на открытие?
- Какое открытие?
Марунди вытаращил глаза:
- Старик, ты до того залетался, что, оказывается, уже совсем ничего не знаешь! Сегодня открытие самой значительной художественной выставки нашего времени, а может, и всех времен и народов. — Что же это за перл творения?
- Я как раз иду туда, — сказал Марунди. — Пойдешь?
Приз принялся брюзжать, но Кармоди уже двинулся в путь.
Марунди сыпал свежими сплетнями: о том, как Комиссию по Антиамериканской деятетельности уличили в антиамериканизме, но дело, конечно, ничем не кончилось, хотя Комиссию и оставили под подозрением; о новом сенсационном проекте замораживания людей; о том, что пять воздушно-десантных дивизий сумели вчера уничтожить целых пять партизан Вьетконга; о диком успехе многосерийного телефильма «Эн-Би-Си» — «Чудесные приключения в золотом веке капитализма». Кармоди узнал также и о беспрецедентном патриотизме «Дженерал Моторс», пославшей полк миссионеров на границу Камбоджи. И тут они дошли до 106-й улицы.
Пока Кармоди не было, здесь снесли несколько домов и на их месте выросло новое сооружение. Издали оно выглядело как замок, но таких замков Кармоди еще не доводилось видеть. И он обратился за справкой к своему спутнику, вдохновенному Марунди.
- Работа великого Дельваню, — сказал тот, — автора «Капкана-Смерти-66», знаменитой нью-йоркской эстакады, по которой еще никто не проехал от начала до конца без аварии. Это тот Дельваню, что спроектировал Флэш-Пойнт-тауэрс — новейшие чикагские трущобы. Это единственные трущобы в мире, форма которых вытекает из содержания, то есть первые трущобы, которые прямо и гордо были задуманы именно как наисовременнейшие трущобы и объявлены «необновляемыми» Президентской комиссией по художественным преступлениям в Урбан-Америке.
- Да, помню.
Уникальное достижение, — согласился Кармоди. — Ну, а это как называется?
- Шедевр Дельваню, его опус магнус. Это, друг мой, Дворец Мусора!
Дорога к Дворцу была искусно выложена яичной скорлупой, апельсиновыми корками, косточками авокадо и выеденными раковинами устриц. Она обрывалась у парадных ворот, створки которых были инкрустированы ржавыми матрацными пружинами. Над портиком глянцевитыми селедочными головами был выложен девиз: «Расточительность — не порок, умеренность — не добродетель».
Миновав портал из прессованных картонных коробок, Кармоди и художник пересекли открытый двор, где весело сверкал фонтан напалма. Прошли зал, отделанный обрезками алюминия, жести, полиэтилена, полиформальдегида, поливинила, осколками бакелита и бетона и обрывками обоев под орех. От зала разбегались галереи.
- Нравится? — спросил Марунди.
- Н-не знаю, — замялся Кармоди. — А что все это такое?
- Музей. Первый в мире музей человеческих отбросов. — Вижу! И как восприняли эту идею?
- К удивлению, с величайшим энтузиазмом! Конечно, мы — художники и интеллектуалы — знали, что все это правильно, и все же не ожидали, что широкая публика поймет нас так быстро. Но у нее оказался хороший вкус, и на этот раз публика сразу ухватила суть. Она почувствовала, что именно это — подлинное искусство нашего времени.
- Почувствовала? А мне что-то не по себе…
Марунди взглянул на него с сожалением.
- Вот уж не думал, что ты реакционер в эстетике!.. А что тебе нравится? Может быть, греческие статуи или византийские иконы?
- Нет, конечно. Но почему же должно нравиться именно это?
- Потому что, Кармоди, в этом — лицо нашего времени, а правдивое искусство идет от реальности. Потребляю, следовательно существую! Но люди не хотят смотреть в лицо фактам. Они отворачиваются от мусора — от этого неизбежного итога их наслаждений. И все же, что такое отбросы? Это же памятник потреблению! «Не желай и не трать» — таким был извечный завет. Но он — не для нашей эры. Ты спрашиваешь: «А зачем говорить об отбросах?» Ну что ж! В самом деле! Но зачем говорить о сексе, о насилии и других столь же важных вещах?
- Если так ставить вопрос, то это выглядит закономерно, — сказал Кармоди. — И все же…
- Иди за мной, смотри и думай! — приказал Марунди. — И понимание вырастет в твоем мозгу, как гора мусора!
Они перешли в Зал Наружных Шумов. Здесь Кармоди услышал соло испорченного унитаза и уличную сюиту: аллегро автомобильных моторов, скерцо — скрежет аварии и утробный рев толпы. В анданте возникла тема воспоминаний: грохот винтового самолета, татаканье отбойного молотка и могучий зуд компрессора. Марунди открыл дверь «Бум-рум» — магнитофонной, но Кармоди поспешно выскочил оттуда.
- И правильно, — заметил Марунди. — Это опасно. Однако многие способны провести здесь по пять-шесть часов. — Уфф! — только и мог ответить Кармоди.
- А это гвоздь программы, — не унимался Марунди, — влюбленное мычанье мусорного грузовика, пожирающего мусор. Прелестно, а? Дальше справа — выставка пустых винных бутылок. А наверху — звукообонятельная копия метро. Там трясет и качает, как в настоящем вагону, а атмосфера воссоздается специальными дымовонекондиционерами «Вестингауз».
- А там кто орет? — спросил Кармоди.
- Это записи знаменитых голосов, — пояснил Марунди. — Первый голос — Эда Брена, полузащитника «Грин Бэй Пэккерс». А тот, писклявый, воющий — синтетический звуковой портрет последнего мэра Нью-Йорка. А после этого…
- Давай уйдем отсюда, — взмолился Кармоди.
- Обязательно. Только на минутку заглянем сюда. Здесь — галерея настенных рисунков и надписей. Левее — копии старомодной квартиры (на мой взгляд — образчик псевдоромантизма). Прямо перед нами — коллекция телевизионных антенн. Это британская модель 1960 года, если не ошибаюсь. Отметь ее суровую сдержанность и сравни с камбоджийским стилем 1959 года. Видишь роскошную плавность восточных линий? Вот это и есть народная архитектура в зримой форме.
Тут Марунди повернулся к Кармоди и назидательно сказал:
- Друг мой, смотри и уверуй! Это волна будущего. Некогда люди сопротивлялись изображению действительности. Те дни прошли. Теперь мы знаем, что искусство само по себе — это вещь, со всей ее тягой к излишествам. Не поп-арт, спешу заметить, не искусство преувеличения и издевательства. Наше искусство — популярное, оно просто существует. В нашем мире мы безоговорочно принимаем неприемлемое и тем утверждаем естественность искусственности.
- Именно это мне и не по душе, — сказал Кармоди. — Эй, Сизрайт!
- Что ты кричишь? — удивился Марунди.
- Сизрайт! Сизрайт! Заберите меня к чертям отсюда!
- Он спятил! — закричал Марунди. — Есть тут доктор?
Немедленно появился коротенький смуглый человек в халате. У него был маленький черный чемодан с серебряной наклейкой, на которой было написано: «Маленький черный чемодан».
- Я врач, — сказал врач. — Позвольте вас осмотреть.
- Сизрайт! Где вы, черт возьми?
- Хм-хм, м-да, — протянул доктор. — Симптомы острой галлюцинаторной недостаточности… М-да. Поверните голову. Пальпируется большая твердая шишка.
Минуточку… М-да!.. Бедняга буквально создан для галлюцинаций!
- Док, вы можете помочь ему? — спросил Марунди.
- Вы позвали меня как раз вовремя, — сказал доктор. — Пока положение поправимое. У меня как раз с собой волшебное средство. Просто волшебное!
- Сизрайт!
Доктор вытащил из «Маленького черного чемодана» шприц.
- Стандартное укрепляющее, — сказал он Кармоди. — Не беспокойтесь. Не повредит и ребенку. Приятная смесь из ЛСД, барби-туратов, амфетаминов, транквилизаторов, психоэлеватров, стимуляторов и других хороших вещей. И самая чуточка мышьяка, чтобы волосы блестели. Спокойно!
- Проклятье! Сизрайт! Скорей отсюда!
- Не волнуйтесь, это совсем не больно, — мурлыкал доктор, нацеливая шприц.
И в это самый момент, или примерно в этот момент, Кармоди исчез.
Ужас и смятение охватили Дворец Мусора, но затем все пришли в себя, и снова воцарилось олимпийское спокойствие. Что до Кармоди, то священник сказал о нем: «О достойнейший, ныне твой дух вознесся в то царствие, где уготовано место для всех излишних в этой юдоли!» А сам Кармоди, выхваченный верным Сизрайтом, погружался в пучины бесконечных миров. Он несся по направлению, которое лучше всего характеризуется словом «вниз», сквозь мириады вероятных земель к скоплениям маловероятных, а от них — к тучам невероятных и невозможных.
Приз брюзжал, упрекая его:
- Это же был твой собственный мир, ты убежал из своего дома, Кармоди! Ты понимаешь это?
- Да, понимаю.
- А теперь нет возврата.
- Понимаю и это.
- Вероятно ты думаешь найти какой-нибудь пресный рай? — насмешливо предположил Приз.
- Нет, не то.
- А что?
Кармоди покачал головой и ничего не ответил.
- Словом, забудь про все, — сказал Приз с горечью. — Хищник уже рядом, твоя неизбежная смерть.
- Не сомневаюсь, — сказал Кармоди, на которого низошло странное спокойствие. — Но я и не планировал жить в этой Вселенной вечно.
- Все бессмысленно, — сказал Приз. — Ведь ты потерял все.
- Не согласен, — усмехнулся Кармоди. — Позволь тебе заметить, что в эту секунду я еще жив!
- Но только в данный момент!
- Я всегда был жив только в данный момент, — сказал Кармоди. — И не рассчитывал на большее. Это и была моя ошибка — ждать большего. Возможности — возможностями, а реальность — реальностью. Такова истина.
- И что тебе даст это мгновение?
- Ничего, — сказал Кармоди. — И все.
- Я перестал тебя понимать, — сказал Приз. — Что-то в тебе изменилось. Что?
- Самая малость, — сказал Кармоди. — Я просто махнул рукой на вечность; в сущности, у меня ее и не было никогда. Я вышел из этой игры, которой боги забавляются на своих небесных ярмарках. Меня не волнует больше, под какой скорлупой спрятана горошина бессмертия. Я не нуждаюсь в бессмертии. У меня есть мгновение, и мне достаточно.
- Блаженный Кармоди!
- саркастически сказал Приз. — Только один вдох отделяет тебя от смерти. Что ты будешь делать со своим жалким мгновением?
- Я проживу его, — сказал Кармоди. — А для чего еще существуют мгновения?

Пиявка

Слишком долго она летела в пустоте. Слишком долго была без пищи. Безжизненная спора, она не замечала, как проходили тысячелетия. Не почувствовала она ничего и тогда, когда достигла наконец Солнечной системы и живительные лучи Солнца коснулись ее сухой твердой оболочки. 
Планета потянула ее к себе, и, все еще мертвая, она вместе с другими межзвездными пылинками стала падать. 
Пылинка, похожая на миллионы других: ветер подхватил ее, помчал вокруг Земли и отпустил... 
На поверхности она стала оживать. Сквозь поры в ее оболочке стала поступать пища. Она принялась есть и расти. 
Фрэнк Коннерс поднялся на веранду и два раза негромко кашлянул. 
— Прошу прощения, профессор, — сказал он. Длинноногий профессор, лежавший на раскладушке, даже не пошевелился и продолжал похрапывать. 
— Мне не хотелось бы вас беспокоить. — От волнения Коннерс сдвинул свою старенькую шляпу на затылок. — Я знаю, у вас неделя отдыха, но там, в канаве, лежит такая чертовщина... 
Одна бровь у спящего слегка приподнялась. Фрэнк Коннерс снова вежливо кашлянул. На его руке, сжимавшей черенок лопаты, набухли старческие вены. 
— Вы слышите, профессор? 
— Конечно, я все слышал, — пробормотал Майкхилл, не открывая глаз. — Вам попался эльф? 
— Чего? — спросил Коннерс, сосредоточенно наморщив лоб. 
— Маленький человечек в зеленом сюртучке. Дайте ему молочка, Коннерс. 
— Нет, сэр. Это какой-то камень. Профессор открыл один глаз. 
— Прошу прошение, я не хотел вас беспокоить, — снова извинился Коннерс. 
У профессора Майкхилла вот уже десять лет была единственная причуда неделя полного отдыха. Это стало традицией. Всю зиму профессор читал студентам антропологию, заседал в полудюжине комитетов, занимался для себя физикой и химией и ко всему этому умудрялся писать еще по книге в год. Но к лету он выдыхался совершенно. 
И тогда он отправлялся к себе на старую ферму, в штат Нью-Йорк, и целую неделю просто-напросто отсыпался. Это и называлось неделей полного покоя. Фрэнка Коннерса он нанимал на это время готовить еду и помогать по хозяйству. 
Вторую неделю профессор, как правило, бродил по окрестностям, рассматривал деревья, птичек и удил рыбу. Третью неделю он читал, загорал на солнце, чинил крышу сарая и лазил по горам. Конца четвертой недели профессор дожидался с трудом, а дождавшись, торопился уехать. 
Но первая неделя была священна. 
— Я не стал бы вас тревожить по пустякам, но этот чертов камень расплавил мне лопату. 
Профессор разом открыл глаза и приподнялся. Коннерс протянул ему лопату. Ее закругленная часть была ровно срезана. Майкхилл резко спустил ноги с раскладушки и сунул в потрепанные мокасины. 
— Идемте, — сказал он, поднимаясь. ~ Посмотрим, что это за чудо. 
"Чудо" лежало в придорожной канаве, отделявшей лужайку перед домом от большой автострады. Обыкновенная плита из камня величиной с автомобильную шину, дюйма три толщиной. На темно-серой поверхности виднелось множество замысловатых черных прожилок. 
— Не трогайте руками, — предупредил Коннерс. 
— Я и не собираюсь. Дайте мне вашу лопату. Майкхилл взял лопату и ткнул ею в загадочный предмет. Какое-то время профессор прижимал лопату к поверхности. Когда он ее отнял — еще дюйм металла исчез. 
Майкхилл нахмурился и поправил очки. Затем одной рукой он снова прижал лопату к камню, а другую поднес поближе к его поверхности. Лезвие таяло на глазах... 
— Вроде бы не греет, — сказал он, обращаясь к Коннерсу. — А в первый раз? Вы не заметили, шло от камня тепло? 
Коннерс отрицательно покачал головой. Майкхилл набрал в руку грязи и бросил на камень. Комок быстро растаял, не оставив и следа на черно-серой поверхности. За комком грязи последовал большой булыжник, который исчез тем же способом. 
— Вы когда-нибудь видели такую чертовщину, профессор? — спросил Коннерс. 
— Нет. — Майкхилл разогнулся. — Никогда не видел. 
Он снова взял лопату и изо всех сил ударил ею о камень... И чуть не выронил ее. Ожидая отдачи, он слишком сильно сжал черенок. Но отдачи не последовало. Лопата ударилась и сразу остановилась, как будто прилипла. Когда профессор приподнял ее, он увидел, что на черно-серой поверхности не осталось никакого следа от удара, — Вот тебе и на. Что же это такое? — выдохнул Коннерс. 
— Это не камень, — сказал Майкхилл, отступая назад. — Пиявки сосут кровь. А эта штука, кажется, сосет грязь и лопаты. 
Мужчины переглянулись. На шоссе показалось несколько военных грузовиков. С ревом они промчались мимо. 
— Пойду попробую дозвониться в колледж. Попрошу приехать кого-нибудь из физиков, — сказал Майкхилл, — или биологов. Хорошо бы убрать отсюда эту штуку, пока она не испортила мне газон. 
Они направились к дому. 
Все вокруг для нее было пищей. Ветер отдавал ей свою энергию. Шел дождь, и удар каждой капли прибавлял ей сил. И вода тут же всасывалась всепоглощающей поверхностью. 
Солнечные лучи, почва, грязь, камни, веточки — все усваивалось клетками. 
Медленно зашевелились в ней смутные тени ощущений. И первое, что она почувствовала, — не правдоподобную ничтожность своего тела. 
Она росла. 
На следующий день "пиявка" достигла уже восьми футов. Одним краем она высунулась на шоссе, а другой дополз до газона. Еще через день ее диаметр увеличился до восемнадцати футов. Теперь она перекрыла всю проезжую часть дороги. 
Майкхилл ходил вокруг "пиявки" и задавал себе один и тот же вопрос. Какое вещество может вести себя таким образом? Ответ прост — ни одно из известных веществ. 
Вдали послышался гул колонны армейских грузовиков. 
Водитель ехавшего впереди джипа поднял руку, и вся колонна остановилась. Из джипа вылез офицер. По количеству звезд на его плечах Майкхилл понял. что перед ним бригадный генерал. 
— Уберите эту штуку и очистите проезд. Он был высок и худощав. На загорелом, обожженном солнцем лице холодно поблескивали глаза. 
— Мы не можем ее убрать. — И Майкхилл рассказал генералу о событиях последних дней. 
— Но ее необходимо убрать, — сказал генерал. Он подошел поближе и пристально посмотрел на "пиявку". — Вы говорите, ломом ее не сковырнуть? И огонь ее не берет? 
— Совершенно верно. — Майкхилл слабо улыбнулся. 
— Шофер, — бросил генерал через плечо, — поезжайте-ка через эту штуку! 
Майкхилл хотел было вмешаться, но удержался. Генеральские мозги — вещь особая. Нужно дать им возможность посоображать самостоятельно. 
Джип рванулся вперед, подпрыгнув на десятисантиметровом ребре "камня". В центре автомобиль остановился. 
— Я не приказывал останавливаться! — рявкнул генерал. 
— Я и не останавливался, сэр, — запротестовал шофер. 
Джип дернулся на месте и замер. 
— Простите, — сказал Майкхилл, — но у него плавятся шины. 
Генерал присмотрелся, и его рука автоматически дернулась к пистолету на поясе. Затем он закричал: 
— Водитель! Прыгайте! Не коснитесь только этой серой штуки! 
Лицо шофера побелело. Он быстро вскарабкался на крышу джипа, огляделся и благополучно спрыгнул на землю. 
В полной тишине все наблюдали за джипом. Сначала растаяли шины, потом четыре обода, рама автомобиля... 
Последней медленно исчезла антенна. 
Генерал тихо выругался и приказал шоферу. 
— Отправляйтесь к колонне и возвращайтесь с гранатами и динамитом. 
Она почти очнулась. Все тело требовало пищи, еще и еще. Почва под ней стремительно растворялась. Она росла. Какой-то большой предмет оказался на ее поверхности и стал добычей. 
Взрыв энергии возле самой поверхности, потом другой, и еще, еще. Она жадно, с благодарностью поглотила эти новые силы и перевела их в массу. Маленькие металлические кусочки ударили о поверхность, и она всосала их кинетическую энергию, превратив ее в массу. Еще взрывы и еще... 
Ее ощущения становились все богаче, она начала чувствовать среду вокруг... 
Еще один взрыв сильнее предыдущих. Это уже настоящая пища! Ее клетки кричали от голода. С тревогой и надеждой она ждала еще взрывов. 
Но их больше не было. Тогда она снова принялась за почву и солнечный свет. 
Она ела, росла и расползалась в стороны. 
С вершины небольшого холма Майкхилл смотрел, как рушится его собственный дом. "Пиявка", диаметром теперь в несколько сот метров, поглощала крыльцо. 
Прощай, мой домик, — подумал он, вспоминая десять летних сезонов, проведенных здесь. 
Крыльцо исчезло, за ним дверь... 
Теперь "пиявка" напоминала огромное поле застывшей лавы. Серое, мрачное пятно на зеленой земле. 
— Простите, сэр. — Позади него стоял солдат. — Генерал О'Доннел хочет вас видеть. 
— Пожалуйста. 
Майкхилл бросил последний взгляд в сторону дома и последовал за солдатом через проход в колючей проволоке, протянутой теперь вокруг "пиявки" диаметром в полмили. По всей ее длине стояли солдаты, удерживая репортеров и любопытствующих. Майкхилл удивлялся, как это ему еще разрешили проходить за ограждение. Может быть, потому, что все это как-никак произошло на его земле. 
В палатке за маленьким столиком сидел генерал О'Доннел. Жестом он предложил Майкхиллу сесть. 
— Мне поручили избавиться от этой "пиявки", — сказал он. 
Майкхилл молча кивнул. Когда научная работа поручается вояке, комментарии излишни. 
— Вы ведь профессор, не так ли? 
— Антропологии. 
— Прекрасно. Прикуривайте. — Генерал протянул зажигалку. — Мне' бы хотелось оставить вас тут в качестве консультанта. Я очень ценю ваши наблюдения над... — он улыбнулся, — над врагом. 
— Я с удовольствием останусь, — сказал профессор Майкхилл, — но вам скорее нужен физик или биохимик. 
— Не хочу устраивать здесь ученую суматоху. — Генерал нахмурился, глядя на кончик своей сигареты. — Не поймите меня превратно. Я с большим уважением отношусь к науке. Я сам, если можно так выразиться, ученый солдат. Сейчас выиграть войну без науки невозможно. — Тут загорелое лицо О'Доннела стало каменным. — Но я не хочу, чтобы команда длинноволосых крутилась целый месяц вокруг этой штуки и задерживала меня. Мое дело уничтожить ее — любым способом и немедленно. 
— Думаю, это не так просто, — произнес Майкхилл. 
— Вот потому-то вы мне и нужны. Объясните мне, почему не просто, а я уж соображу, как с ней разделаться. 
— Пожалуйста. Насколько я понимаю, "пиявка" является органическим преобразователем энергии в массу. Этот преобразователь чрезвычайно эффективен. Скорее всего, у него два цикла работы. Сначала она массу превращает в энергию, а затем — энергию в массу уже собственного тела. Но может и сразу энергию переводить в массу тела. Как это происходит, я не знаю. 
— Короче, против нее нужно что-нибудь солидное, — перебил О'Доннел. Отлично, кое-что у меня здесь найдется. 
— Наверно, вы не правильно меня поняли, — сказал Майкхилл. — "Пиявка" питается энергией. Она усвоит и использует силу любого оружия. 
— Что же произойдет, если она будет продолжать есть? — спросил генерал. 
— Я не знаю, до каких размеров она может вырасти, — сказал Майкхилл. — Ее рост можно ограничить лишь не давая ей есть. 
— Вы хотите сказать, что она может вот так расти до бесконечности? 
— Она вполне может расти до тех пор, пока ей есть чем питаться. 
— Ну что ж, это настоящая дуэль, — сказал О'Доннел. — Но неужели с ней не справиться силой? 
— Выходит, нет. Лучше всего вызвать сюда физиков и биологов. Они, наверное, смогли бы сообразить, как с ней обойтись. 
Генерал вынул изо рта сигарету. 
— Профессор, я не могу тратить время попусту, пока ученые спорят. Я следую своей аксиоме. Могу вам ее сообщить. — Он сделал многозначительную паузу. Ничто не может устоять перед силой! Приложите достаточную силу, и что угодно уступит. Что угодно! Вы думаете, "пиявка" устоит перед атомной бомбой? 
— Не исключено, что ее можно перегрузить энергией, — с сомнением произнес Майкхилл. 
Он только теперь понял, зачем понадобился генералу. Наука без полномочий это вполне устраивало О'Доннела. 
После долгого перерыва пищи опять стало много. Радиация, вибрация, взрывы, какое восхитительное разнообразие. Она поглощала все. Но пища поступала слишком медленно. Голодные, только что рожденные клетки требовали еще и еще... Скорее! Вечно голодное тело кричало. 
Теперь, когда она стала больше, ее чувства обострились. И она ощутила, что неподалеку собрано в одном месте огромное количество пищи. "Пиявка" легко взмыла в воздух, пролетела немного и рухнула на лакомый кусок. 
— Идиоты! — Генерал О'Доннел был взбешен. — Какого дьявола они подавались панике?! Можно подумать, что их ничему не учили! 
Большими шагами он мерил землю возле новой палатки, в трех милях от того места, где стояла старая. 
"Пиявка" выросла до двух миль в диаметре. Пришлось эвакуировать три фермерских хозяйства. 
Профессор Майкхилл все еще не мог отделаться от кошмарного воспоминания. Эта тварь приняла массированный удар всех видов оружия, а затем ее тело неожиданно поднялось в воздух. На мгновение она заслонила солнце, повисла над Норт-Хиллом — и рухнула вниз. 
Солдаты в Норт-Хилле могли разбежаться, но, перепуганные насмерть, так и не сдвинулись с места. 
Потеряв в операции "Пиявка" шестьдесят семь человек, генерал О'Доннел попросил разрешения пустить в ход атомную бомбу. Вашингтон прислал группу ученых для исследования ситуации. 
— Эти эксперты все еще не приняли решения? — О'Доннел в раздражении остановился перед входом в палатку. — Они слишком долго разговаривают. 
— Принять решение очень трудно, — сказал Майкхилл. Он не был включен в комиссию, поэтому, высказав свои соображения, вышел из палатки. — Физики считают, что это живое существо, а биологи, кажется, думают, что на все вопросы должны ответить химики. Никто не может считать себя специалистом по этим штукам. 
— Это военная проблема, — хрипло сказал О'Доннел. — Меня не интересует, что это такое. Я хочу знать, как ее уничтожить. Они бы лучше дали мне возможность использовать атомную бомбу. 
Профессор Майкхилл проделал кое-какие расчеты Прикинув скорость, с какой "пиявка" поглощала энергию-массу, ее размеры и очевидную способность расти, он пришел к выводу, что атомная бомба могла бы перегрузить ее энергией. Но только в самое ближайшее время. 
Взорвать бомбу нужно было в течение максимум трех дней. "Пиявка" росла в геометрической прогрессии. Через несколько месяцев она должна была покрыть всю территорию Соединенных Штатов. 
— Я целую неделю добивался разрешения, — громыхнул О'Доннел. — И я получу его, но для этого мне приходится ждать, пока эти ослы наговорятся. — Он остановился и повернулся к Майкхиллу. — Я уничтожу эту "пиявку". Я разнесу ее вдребезги. Это касается уже не только интересов безопасности. Это задевает лично меня. 
Из палатки вышла группа усталых людей. Впереди шел Аленсон — биолог. 
— Итак, — сказал генерал, — вы выяснили, что это такое? 
— Подождите еще минутку. Я отрежу от нее кусочек, — зло ответил Аленсон. 
— Ну а придумали вы какой-нибудь научный способ ее уничтожения? 
— О, это было нетрудно, — сухо произнес Мориарти, физик-атомщик. Заверните ее в абсолютный вакуум. И все будет в порядке. Или сдуньте с Земли антигравитацией. 
— Если же вы не можете этого сделать, — сказал Аленсон, — мы можем предложить вам попробовать ваши бомбы, только побыстрее. 
— Таково мнение всей вашей группы? — спросил О'Доннел. 
— Да. 
Майкхилл подошел к ученым. 
— Ему следовало сразу нас вызвать, — пожаловался Аленсон. — А теперь уже нет времени раздумывать. 
— Вы пришли к какому-нибудь мнению о ее природе? — спросил Майкхилл. 
— К самому общему, — сказал Мориарти, — и оно практически совпадает с вашим. "Пиявка" скорей всего космического происхождения. Во всяком случае мы должны радоваться, что она не упала в океан. Земля под нами была бы съедена раньше, чем мы поняли бы, в чем дело. 
Заключение комиссии, состоявшей из одних ученых, было проверено комиссией, состоявшей из других ученых. На это ушло несколько дней. Затем Вашингтон захотел узнать, нет ли другого выхода и обязательно ли рвать атомные бомбы в центре штата Нью-Йорк. Потом надо было эвакуировать людей. На это тоже ушло время. 
Наконец тупорылая ракета-разведчик взмыла над Нью-Йорком. Серовато-черное пятно, напоминающее гноящуюся рану, протянулось от Тихого озера до Элизабеттауна, покрыв долины Куин и Куин-Вэлли, краями выплескиваясь на гребни ближайших гор. 
Первая бомба полетела вниз. 
Ошеломляющий взрыв! 
Все вокруг наполнилось пищей, но теперь появилась опасность пресытиться. Энергия лилась непрерывным потоком, пронизывала "пиявку" насквозь, сплющивала ее, и "пиявка" бешено росла. Она была еще слишком мала и быстро достигала предела насыщения. Но в перенапряженные клетки, наполненные до отказа, вливали еще и еще энергию. 
Она устояла. 
Следующие порции были восхитительны на вкус, и с ними она легко справилась. "Пиявка" росла, ела и снова росла. 
О'Доннел отступил вместе со своей полностью деморализованной командой. Новый лагерь разбили в десяти милях от южного края "пиявки", в опустевшем городке. Теперь диаметр "пиявки" равнялся шестидесяти милям, а она все росла. 
Двухсотмильная зона в округе была эвакуирована. Генералу О'Доннелу разрешили использовать и водородные бомбы — при условии одобрения со стороны ученых. 
— Почему они медлят? — кипел генерал. — "Пиявку" надо немедленно разнести вдребезги. Чего они крутят? 
— Они боятся цепной реакции, — ответил Майкхилл. — Такая концентрация водородных бомб в состоянии вызвать ее в земной коре или атмосфере. Могут быть и другие неприятные последствия. 
— Что же, они хотят, чтобы я организовал штыковую атаку? — презрительно проговорил О'Доннел. 
Майкхилл вздохнул и уселся в кресло. Он был убежден, что вся затея в принципе порочна. Государственные эксперты шли по одному-единственному пути. Давление на них было столь велико, что нечего было и думать о поиске других путей, кроме применения силы. "Пиявке" же именно это и надо. 
Майкхилл был уверен, что порой бороться огнем против огня — не лучший способ. 
Огонь. Локи — скандинавский бог огня. И мошенников... Нет, ответ здесь вряд ли сыщешь. Но Майкхилл уже бродил мысленно по мифам разных народов, отвлекаясь от невыносимой действительности. 
Вошел Аленсон, за ним еще шестеро. 
— Итак, — сказал Аленсон, — есть отличная возможность расколоть нашу планету пополам. 
— Война есть война, — коротко отрубил О'Доннел. — Итак, вперед? 
И вдруг Майкхилл понял, что О'Доннела действительно не беспокоит, что будет с Землей. Багроволицего генерала волновало лишь то, что он устроит поистине небывалый взрыв, какого еще не устраивала рука человека. 
— Не так быстро, — сказал Аленсон. — Пусть каждый выскажет свое собственное мнение. 
— Помните, — прошипел генерал, — по вашим же собственным выкладкам "пиявка" прибавляет каждый час по двадцать футов. 
— И скорость эта все время растет, — сказал Аленсон, — но решение, которое мы должны принять, слишком серьезно. 
Майкхилл подумал о громах и молниях Зевса. Это сейчас как раз и необходимо. Или сила Геркулеса. Или... 
От неожиданной мысли он выпрямился в кресле. 
— Джентльмены, мне кажется, я могу предложить вам другое решение. Вы когда-нибудь слышали об Антее? 
Чем больше она еда, тем быстрее росла, тем голоднее становилась. Многое теперь ожило в ее памяти. Когда-то она съела планету. Потом направилась к ближайшей звезде и сожрала ее, насытив клетки энергией для дальнего путешествия. Но больше пищи поблизости не было, а следующая звезда горела безумно далеко. 
Масса была превращена в энергию полета и растрачена на долгом пути. 
Она стала безжизненной спорой, бесцельно летящей среди звезд. 
Так было. Но только ли это было? Ей казалось, что она припоминает гораздо более ранние времена. Ей чудились вселенные той поры, когда они еще были равномерно наполнены звездами. Она прогрызала целые звездные коридоры, росла, разбухала. И звезды в ужасе шарахались в стороны, сбиваясь в испуганные галактики и созвездия. 
Или ей все это приснилось? 
Методично она пожирала Землю, удивляясь, куда же делась богатая, сытная пища. И вот пища снова была здесь, возле нее, но на этот раз сверху. 
Она ждала, но мучительно притягивающая еда оставалась недосягаемой. О, как ясно она ощущала, насколько эта еда чиста и питательна. 
Почему она не падает? 
Наконец "пиявка" поднялась всей своей громадой и устремилась к ней сама. 
Еда улетала от поверхности планеты. "Пиявка" последовала за ней. 
Мучительно сладостный, дразнящий кусок улетал в космос, и она следовала за ним. Но в космосе она ощутила близость еще более богатого источника еды. 
О'Доннел разносил ученым шампанское. Официальный обед должен состояться попозже, а пока необходимо отметить победу. 
— Предлагаю выпить, — торжественно произнес генерал. Все подняли бокалы. Этого не сделал только лейтенант за пультом управления полетом ракеты. — За профессора Майкхилла, за то, что он придумал... как его, скажите-ка еще раз, Майкхилл. 

* * *

— Антей. — Майкхилл медленно тянул шампанское, но чувства восторга не испытывал. — Антей, рожденный Геей, богиней Земли, от Посейдона, бога моря. Непобедимый богатырь. Каждый раз, когда Геркулес бросал его на Землю, он снова поднимался, полный новых сил. Пока Геркулес не оторвал его от матери. 
Мориарти что-то бормотал себе под нос, быстро перебрасывая движок логарифмической линейки и что-то записывая. Аленсон молча пил, но и он выглядел не очень веселым. 
— Поехали, что же вы нахохлились. — О'Доннел наливал еще и еще. — Потом досчитаете, бросьте. Сейчас надо выпить! — Он повернулся к оператору. — Как там дела? 
Мысли Майкхилла вернулись к ракете. Снаряд с дистанционным управлением, до отказа набитый радиоактивными веществами. Он висел над "пиявкой", пока она не последовала за ним, поддавшись на приманку. Антей оторвался от матери-Земли и начал терять силы. Оператор так вел космический корабль, чтобы тот был все время поблизости от "пиявки", но в то же время она не могла им завладеть. 
Корабль и "пиявка" летели навстречу Солнцу. 
— Отлично, сэр, — отрапортовал оператор, — сейчас они уже внутри орбиты Меркурия. 
— Господа, — сказал генерал, — я поклялся разнести эту штуку. Другим, более прямым способом, но это неважно. Главное — уничтожить. Разрушение иногда — священное дело. Сейчас это именно так, господа, и я счастлив. 
— Поворачивайте корабль! — закричал вдруг Мориарти. Он был бледен как снег. — Поверните эту проклятую ракету! 
Он потрясал перед их глазами листками с цифрами. 
Цифры легко было разобрать. Скорость роста "пиявки". Скорость потребления ею энергии. Рост энергии, поступающей от Солнца, по мере приближения к нему. 
— Она сожрет Солнце, — спокойно произнес Мориарти. 
Комната превратилась в ад. Все шестеро одновременно пытались объяснить О'Доннелу, в чем дело. Потом Мориарги пытался один. И наконец Аленсон. 
— Она так быстро растет, а скорость у нее такая маленькая и она поглощает так много энергии, что когда она доберется до Солнца, размеры позволят ей с ним справиться. Или, по крайней мере, расправиться, побыв некоторое время с ним рядом. 
О'Доннел повернулся к оператору и скомандовал: 
— Заверните их! 
Все в напряженном ожидании застыли перед экраном радара. 
Пища неожиданно свернула с ее пути и скользнула в сторону. Впереди был огромный источник еды, но до него еще далеко. Другая пища повисла совсем рядом, мучительно близко. 
Ближайший или далекий? 
Все тело требовало: сейчас, немедленно. 
Она двинулась к ближайшей порции, прочь от Солнца. Солнце никуда не денется. 
Раздался вздох облегчения. Опасность была слишком реальна. 
— В какой части неба они сейчас находятся? — спросил О'Доннел. 
— Думаю, я смогу вам показать, — ответил астроном. — Где-то вон в той части, — показал он рукой, подойдя к открытой двери. 
— Превосходно. Лейтенант! — О'Доннел обернулся к оператору. — Давайте! 
Ученые остолбенели от неожиданности. Оператор поколдовал над пультом, и капля начала догонять точку. Майкхилл двинулся было через комнату к пульту. 
— Стоп! — рявкнул генерал, его командирский голос остановил антрополога. Я знаю, что делаю. Корабль специально для этого выстроен. 

* * *

Капля на экране догнала точку. 
— Я поклялся уничтожить "пиявку", — сказал О'Доннел. — Мы никогда не будем в безопасности, пока она жива. — Он улыбнулся. — Не посмотреть ли нам на небо? 
Генерал направился к дверям. Молча все последовали за ним. 
— Нажмите кнопку, лейтенант! Оператор выполнил приказ. Все молча ждали. В небе повисла яркая звезда. Ее блеск рассеял ночь, она росла, потом стала медленно гаснуть. 
— Что вы сделали? — выдохнул Майкхилд. 
— В ракете были водородные бомбы, — торжествующе пояснил О'Доннел. — Ну как, есть там что-нибудь на экране, лейтенант? 
— Ни пылинки, сэр. 
— Господа, — сказал генерал, — я встретил врага и победил. Выпьем шампанского, господа, у нас есть повод! 
Майкхилл неожиданно почувствовал приступ тошноты. 
Она содрогнулась от страшного потока энергии. Нечего было и думать удержать такую дозу. Долю секунды ее клетки еще сопротивлялись, затем перенасытились и были разорваны. 
Она была уничтожена, растерта в порошок, раздроблена на миллионы частиц, которые тут же дробились еще на миллионы других. На споры. 
Миллиарды спор летели во все стороны. Миллиарды. 
Они хотели есть. 

Поединок разумов 

Часть первая 

Квидак наблюдал с пригорка, как тонкий сноп света опускается с неба. Перистый снизу, золотой сноп сиял ярче солнца. Его венчало блестящее металлическое тело скорее искусственного, чем естественного происхождения, которое Квидак уже видел в прошлом. Квидак пытался найти ему название. 
Слово не вспоминалось. Память затухла в нем вместе с функциями, остались лишь беспорядочные осколки образов. Он перебирал их, просеивал обрывки воспоминаний — развалины городов, гибель тех, кто в них жил, канал с голубой водой, две луны, космический корабль... 
Вот оно! Снижается космический корабль. Их было много в славную эпоху Квидака. 
Славная эпоха канула в прошлое, погребенная под песками. Уцелел только Квидак. Он еще жил, и у него оставалась высшая цель, которая должна быть достигнута. Могучий инстинкт высшей цели сохранился и после того, как истончилась память и замерли функции. 
Квидак наблюдал. Потеряв высоту, корабль нырнул, качнулся, включил боковые дюзы, выровнялся и, подняв облако пыли, сел на хвост посреди бесплодной равнины. 
И Квидак, побуждаемый сознанием высшей цели Квидака, с трудом пополз вниз. Каждое движение отзывалось в нем острой болью. Будь Квидак себялюбивым созданием, он бы не вынес и умер. Но он не знал себялюбия. Квидаки имели свое предназначение во Вселенной. Этот корабль, первый за бесконечные годы, был мостом в другие миры, к планетам, где Квидак смог бы обрести новую жизнь и послужить местной фауне. 
Он одолевал сантиметр за сантиметром и не знал, хватит ли у него сил доползти до корабля пришельцев, прежде чем тот улетит с этой пыльной и мертвой планеты. 
Йенсен, капитан космического корабля "Южный Крест", был по горло сыт Марсом. Они провели тут десять дней, а результат? И ни одной стоящей археологической находки, ни единого обнадеживающего намека на некогда существовавший город — вроде того, что экспедиция "Полариса" открыла на Южном полюсе. Тут были только песок, несколько чахоточных кустиков да пара-другая покатых пригорков. Их лучшим трофеем за все это время стали три глиняных черепка. 
Йенсен поправил кислородную маску. Над косогором показались два возвращающихся астронавта. 
— Что хорошего? — окликнул их Йенсен. 
— Да вот только, — ответил бортинженер Вейн, показывая обломок ржавого лезвия без рукоятки. 
— И на том спасибо, — сказал Йенсен. — А что у тебя, Уилкс? 
Штурман пожал плечами: 
— Фотоснимки местности, больше ничего. 
— Ладно, — произнес Йенсен. — Валите все в стерилизатор, и будем трогаться. 
У Уилкса вытянулось лицо: 
— Капитан, разрешите одну-единственную коротенькую вылазку к северу вдруг подвернется что-нибудь по-настоящему... 
— Исключено, — возразил Йенсен. — Топливо, продовольствие, вода — все рассчитано точно на десять дней. Это на три дня больше, чем было у "Полариса". Стартуем вечером. 
Инженер и штурман кивнули. Жаловаться не приходилось: как участники Второй марсианской экспедиции, они могли твердо надеяться на почетную, пусть и короткую сноску в курсах истории. Они опустили снаряжение в стерилизатор, завинтили крышку и поднялись по лесенке к люку. Вошли в шлюз-камеру. Вейн задраил внешний люк и повернул штурвал внутреннего. 
— Постой! — крикнул Йенсен. 
— Что такое? 
— Мне показалось, у тебя на ботинке что-то вроде большого клопа. 
Вейн ощупал ботинки, а капитан со штурманом оглядели со всех сторон его комбинезон. 
— Заверни-ка штурвал, — сказал капитан. — Уилкс, ты ничего такого не заметил? 
— Ничегошеньки, — ответил штурман. — А вы уверены, кэп? На всей планете мы нашли только несколько растений, зверьем или насекомыми и не пахло. 
— Что-то я видел, готов поклясться, — сказал Йенсен. — Но, может, просто почудилось... Все равно продезинфицируем одежду перед тем, как войти. Рисковать не стоит — не дай бог прихватим с собой какого-нибудь марсианского жучка. 
Они разделись, сунули одежду и обувь в приемник и тщательно обыскали голую стальную шлюз-камеру. 
— Ничего, — наконец констатировал Йенсен. — Ладно, пошли. 
Вступив в жилой отсек, они задраили люк и продезинфицировали шлюз. Квидак, успевший проползти внутрь, уловил отдаленное шипение газа. Немного спустя он услышал, как заработали двигатели. 
Квидак забрался в темный кормовой отсек. Он нашел металлический выступ и прилепился снизу у самой стенки. Прошло еще сколько-то времени, и он почувствовал, что корабль вздрогнул. 
Весь утомительно долгий космический полет Квидак провисел, уцепившись за выступ. Он забыл, что такое космический корабль, но теперь память быстро восстанавливалась. Он погружался то в чудовищный жар, то в ледяной холод. Адаптация к перепадам температуры истощила и без того скудный запас его жизненных сил. Квидак почувствовал, что может не выдержать. 
Он решительно не хотел погибать. По крайней мере до тех пор, пока имелась возможность достичь высшей цели Квидака. 
Спустя какое-то время он ощутил жесткую силу тяготения, почувствовал, как снова включились главные двигатели. Корабль садился на родную планету. 
После посадки капитана Йенсена и его экипаж, согласно правилам, препроводили в Центр медконтроля, где прослушали, прозондировали и проверили, не гнездится ли в них какой-нибудь недуг. 
Корабль погрузили на вагон-платформу и отвезли вдоль рядов межконтинентальных баллистических ракет и лунных кораблей на дегазацию первой ступени. Здесь наружную обшивку корпуса обработали, задраив люки, сильными ядохимикатами. К вечеру корабль переправили на дегазацию второй ступени, и им занялась спецкоманда из двух человек, оснащенных громоздкими баллонами со шлангами. 
Они отдраили люк, вошли и закрыли его за собой. Начали они с носовой части, методично опрыскивая помещения по мере продвижения к корме. Все как будто было в порядке: никаких животных или растений, никаких следов плесени вроде той, какую завезла Первая лунная экспедиция. 
— Неужели все это и вправду нужно? — спросил младший дегазатор (он уже подал рапорт о переводе в диспетчерскую службу). 
— А то как же, — ответил старший. — На таких кораблях можно завезти черт знает что. 
— Пожалуй, — согласился младший. — А все-таки марсианская жизнь, если она, конечно, есть, на Земле вряд ли уцелеет. Или нет? 
— Откуда мне знать? — изрек старший. — Я не биолог. Да биологи, скорее всего, и сами не знают. 
— Только время даром тра... Эге! 
— В чем дело? — спросил старший. 
— По-моему, там что-то есть, — сказал младший. — Какая-то тварь вроде пальмового жука. Вон под тем выступом. 
Старший дегазатор поплотнее закрепил маску и знаком приказал помощнику сделать то же. Он осторожно приблизился к выступу, отстегивая второй шланг от заплечного баллона, и, нажав на спуск, распылил облако зеленоватого газа. 
— Ну вот, — произнес он, — на твоего жука хватит. — Став на колени, он заглянул под выступ: — Ничего нет. 
— Видно, померещилось, — сказал помощник. 
Они на пару обработали из распылителей весь корабль, уделив особое внимание маленькому контейнеру с марсианскими находками, и, выйдя из заполненной газом ракеты, задраили люк. 
— Что дальше? — спросил помощник. 
— Дальше корабль простоит закупоренным трое суток, ответил старший дегазатор, — а потом мы проведем вторичный осмотр. Ты найди мне тварь, которая протянет три дня в этаких условиях! 
Все это время Квидак висел, прилепившись к ботинку младшего дегазатора между каблуком и подошвой. Теперь он отцепился и, прислушиваясь к басовитому, раскатистому и непонятному звуку человеческих голосов, следил, как удаляются темные двуногие фигуры. Он чувствовал усталость и невыразимое одиночество. 
Но его поддерживала мысль о высшей цели Квидака. Остальное не имело значения. Первый этап в достижении цели остался позади: он успешно высадился на обитаемой планете. Сейчас ему требовались вода и пища. Затем — отдых, основательный отдых, чтобы восстановить уснувшие способности. И тогда он сможет дать этому миру то, чего ему так явно недостает, сообщество, которое способен основать один лишь Квидак. 
Он медленно пополз через темную площадку, мимо пустых махин космических кораблей, добрался до проволочной ограды и ощутил, что по проволоке пропущен ток высокого напряжения. Тщательно рассчитав траекторию, Квидак благополучно проскочил в ячейку. 
Этот участок оказался совсем другим. Квидак почуял близко воду и пищу. Он торопливо пополз вперед — и остановился. 
Ощущалось присутствие человека. И чего-то еще, куда более грозного. 
— Кто там? — окликнул охранник. Он застыл с револьвером в одной руке и фонариком в другой. Неделю назад на склад проникли воры и сперли три ящика с частями для ЭВМ, ожидавшими отправки в Рио. Сейчас он был готов встретить грабителей как положено. 
Охранник приблизился — старик с зорким взглядом и решительной повадкой. Луч фонарика пробежал по грузам, вспыхнул желтыми искрами в пирамиде фрезерных станков повышенной точности для Южной Африки, скользнул по водозаборному устройству (получатель — Иордания) и куче разносортного груза назначением в Рабаул. 
— Выходи, а то хуже будет! — крикнул охранник. Луч выхватил из темноты мешки риса (порт доставки — Шанхай), партию электропил для Бирмы и замер. 
— Тьфу ты, черт, — пробормотал охранник и рассмеялся. Перед ним сидела, уставившись на свет, огромная красноглазая крыса. В зубах у нее был какой-то необычно большой таракан. — Приятного аппетита, — сказал охранник и, засунув револьвер в кобуру, возобновил обход. 
Большой черный зверь сцапал Квидака, и твердые челюсти сомкнулись у него на спинке. Квидак попробовал сопротивляться, но внезапный луч желтого света ослепил его, и он впал в прострацию. 
Желтый свет удалился. Зверь сжал челюсти, пытаясь прокусить Квидаку панцирь. Квидак собрал последние силы и, распрямив свой длинный, в сегментах, как у скорпиона, хвост, нанес удар. 
Он промахнулся, но черный зверь сразу же его выпустил. Квидак задрал хвост, изготовившись для второго удара, а зверь принялся кружить вокруг него, не желая упускать добычу. 
Квидак выжидал подходящий момент. Его переполняло ликование. Это агрессивное существо может стать первым — первым на всей планете приобщенным к высшей цели Квидака. Эта ничтожная зверушка положит начало... 
Зверь прыгнул, злобно щелкнув белыми зубами. Квидак увернулся и, молниеносно взмахнув хвостом, прицепился концевыми шипами зверю к спине. Зверь метался и прыгал, но Квидак упорно держался, сосредоточившись на первоочередной задаче — пропустить через хвостовой канал белый кристаллик и вогнать его зверю под шкуру. 
Но эта важнейшая из способностей Квидака все еще к нему не вернулась. Не в силах добиться желаемого, Квидак втянул шипы, стремительно нацелился и ужалил черного зверя точно между глаз. Удар, как он знал, будет смертельным. 
Квидак насытился убитым противником. Особой радости он при этом не испытывал — Квидак предпочитал растительную пищу. Окончив трапезу, он понял, что ему жизненно необходим долгий отдых. Только отдых мог полностью восстановить способности и силы Квидака. 
В поисках укрытия он одолел горы грузов, сваленных на площадке. Обследовав несколько тюков, он наконец добрался до штабеля тяжелых ящиков. В одном из них он обнаружил отверстие, в которое как раз мог протиснуться. 
Квидак вполз в ящик и по блестящей, скользкой от смазки поверхности какого-то механизма пробрался в дальний угол. Там он погрузился в глубокий, без сновидений, сон квидаков, безмятежно положившись на то, что принесет с собой будущее. 

Часть вторая 

1. 

Большая остроносая шхуна держала курс прямо на остров в кольце рифа, приближаясь к нему со скоростью экспресса. Могучие порывы северо-восточного ветра надували ее паруса, из люка, закрытого решеткой тикового дерева, доносилось тарахтение ржавого дизеля марки "Эллисон-Чемберс". Капитан и помощник стояли на мостике, разглядывая надвигающийся риф. 
— Что-нибудь видно? — спросил капитан, коренастый лысеющий человек с постоянно насупленными бровями. Вот уже двадцать пять лет он водил свою шхуну вдоль и поперек юго-западной Океании с ее не обозначенными на картах мелями и рифами. И хмурился он оттого, что никто не брался страховать его старую посудину. Их палубный груз, однако, был застрахован, и часть этого груза проделала путь от самого Огденсвилла, перевалочной базы в пустыне, где приземлялись космические корабли. 
— Ничего, — ответил помощник. 
Он впился глазами в ослепительно белый коралловый барьер, высматривая синий просвет, который укажет узкий проход в лагуну. Для помощника это было первое плавание к Соломоновым островам. До того как им овладела страсть к путешествиям, он работал в Сиднее мастером по ремонту телевизоров; сейчас он решил, что капитан спятил и собирается учинить эффектное смертоубийство, бросив судно на рифы. 
— По-прежнему ничего! — крикнул он. — Банки по курсу! 
— Дай-ка мне, — сказал капитан рулевому. Он крепко сжал штурвал и уперся взглядом в сплошную стену рифа. 
— Ничего, — повторил помощник. — Капитан, лучше развернуться. 
— Нет, а то не проскочим, — ответил тот. Он начинал тревожиться. Но он обещал группе американцев-кладоискателей доставить груз на этот самый остров, а капитан был хозяином своего слова. Груз он получил в Рабауле, заглянул, как обычно, к поселенцам на Нью-Джорджию и на Малаиту и заранее предвкушал тысячемильное плавание к Новой Каледонии, которое ожидало его после захода на этот остров. 
— Вот он! — заорал помощник. 
В коралловом барьере прорезалась узенькая голубая полоска. Их отделяло от нее менее тридцати ярдов; старая шхуна шла со скоростью около восьми узлов. 
Когда судно входило в проход, капитан резко крутанул штурвал, и шхуну развернуло на киле. По обе стороны мелькнул коралл, едва не задев обшивки. Раздался металлический скрежет: верхний рей грот-мачты, спружинив, чиркнул по скале, и они очутились в проходе со встречным течением в шесть узлов. 
Помощник запустил двигатель на полную силу и вспрыгнул на мостик помочь капитану управиться со штурвалом. Под парусом и на дизельной тяге шхуна одолела проход, царапнув левым бортом о коралловый риф, и вошла в спокойные воды лагуны. 
Капитан вытер лоб большим платком в горошек. 
— Чистая работа, — произнес он. 
— Ничего себе чистая! — взвыл помощник и отвернулся. 
По лицу капитана пробежала улыбка. 
Они миновали стоящий на якоре маленький кеч. Матросы-туземцы убрали парус, и шхуна ткнулась носом в рахитичный причал, отходивший от песчаного берега. Швартовы привязали прямо к пальмам. Из начинавшихся сразу за пляжем джунглей в ярком свете полуденного солнца появился белый мужчина и быстрым шагом направился к шхуне. 
Он был худой и очень высокий, с узловатыми коленями и локтями. Злое солнце Меланезии наградило его не загаром, а ожогами — у него облезла кожа на носу и скулах. Его роговые очки со сломанной дужкой скрепляла полоска лейкопластыря. Вид у него был энергичный, по-мальчишески задорный и довольно простодушный. 
Тоже мне охотник за сокровищами, подумал помощник. 
— Рад вас видеть! — крикнул высокий. — А мы уж было решили, что вы совсем сгинули. 
— Еще чего, — ответил капитан. — Мистер Соренсен, познакомьтесь с моим новым помощником, мистером Уиллисом. 
— Очень рад, профессор, — сказал помощник. 
— Я не профессор, — поправил Соренсен, — но все равно спасибо. 
— Где остальные? — поинтересовался капитан. 
— Там, в лесу, — ответил Соренсен. — Все, кроме Дрейка, он сейчас подойдет. Вы у нас долго пробудете? 
— Только разгружусь, — сказал капитан. — Нужно поспеть к отливу. Как сокровища? 
— Мы хорошо покопали и не теряем надежды. 
— Но дублонов пока не выкопали? Или золотых песо? 
— Ни единого, черт их побери, — устало промолвил Соренсен. — Вы привезли газеты, капитан? 
— А как же, — ответил тот. — Они у меня в каюте. Вы слыхали о втором корабле на Марс? 
— Слышал, передавали на коротких волнах, — сказал Соренсен. — Не очень-то много они там нашли, а? 
— Можно сказать, ничего не нашли. Но все равно, только подумать! Два корабля на Марс, и, я слыхал, собираются запустить еще один — на Венеру. 
Все трое поглядели по сторонам, ухмыльнулись. 
— Да, — сказал капитан, — по-моему, до юго-западной Океании космический век еще не добрался. А уж до этого места и подавно. Ну ладно, займемся грузом. 
"Этим местом" был остров Вуану, самый южный из Соломоновых, рядом с архипелагом Луизиада. Остров вулканического происхождения, довольно большой — около двадцати миль в длину и несколько в ширину. Когда-то тут располагалось с полдюжины туземных деревушек, но после опустошительных налетов работорговцев в 1850-х годах население начало сокращаться. Эпидемия кори унесла почти всех оставшихся, а уцелевшие туземцы перебрались на Нью-Джорджию. Во время второй мировой войны тут устроили наблюдательный пункт, но корабли сюда не заходили. Японское вторжение захватило Новую Гвинею, самые северные из Соломоновых островов и прокатилось еще дальше на север через Микронезию. К концу войны Вуану оставался все таким же заброшенным. Его не превратили ни в птичий заповедник, как остров Кантон, ни в ретрансляционную станцию, как остров Рождества, ни в заправочный пункт, как один из Кокосовых. Он никому не понадобился даже под полигон для испытания атомной, водородной или иной бомбы. Вуану представлял собой никудышный, сырой, заросший участок суши, где мог хозяйничать всякий, кому захочется. 
Уильяму Соренсену, директору-распорядителю сети виноторговых магазинов в Калифорнии, захотелось похозяйничать на Вуану. 
У Соренсена была страсть — охота за сокровищами. В Луизиане и Техасе он искал сокровища Лафитта, а в Аризоне Забытый Рудник Голландца. Ни того, ни другого он не нашел. На усеянном обломками берегу Мексиканского залива ему повезло немного больше, а на крошечном островке в Карибском море он нашел две пригоршни испанских монет в прогнившем парусиновом мешочке. Монеты стоили около трех тысяч долларов, экспедиция обошлась куда дороже, но Соренсен считал, что затраты окупились с лихвой. 
Много лет ему не давал покоя испанский галион "Святая Тереза". По свидетельствам современников, судно отплыло из Манилы в 1689 году, доверху груженное золотом. Неповоротливый корабль угодил в шторм, был снесен к югу и напоролся на риф. Восемнадцать человек, уцелевших при крушении, ухитрились выбраться на берег и спасти сокровища. Они закопали золото и в корабельной шлюпке отплыли под парусом на Филиппины. Когда шлюпка достигла Манилы, в живых оставалось всего двое. 
Островом сокровищ предположительно должен был быть один из Соломоновых. Но какой именно? 
Этого не знал никто. Кладоискатели разыскивали тайник на Бугенвиле и Буке. Поговаривали, что он может оказаться на Малаите. Добрались даже до атолла Онтонг-Джава. Никаких сокровищ, однако, не обнаружили. 
Основательно изучив проблему, Соренсен пришел к выводу, что "Святая Тереза", по всей вероятности, умудрилась проплыть между Соломоновыми островами чуть ли не до архипелага Луизиада и тут только разбилась о риф Вуану. 
Мечта поискать сокровища на Вуану так бы и осталась мечтой, не повстречай Соренсен Дэна Дрейка — еще одного из той же породы кладоискателей-любителей и к тому же, что важнее, владельца пятидесятифутового кеча. 
Так в один прекрасный вечер за рюмкой спиртного родилась экспедиция на Вуану. 
Они подобрали еще несколько человек. Привели кеч в рабочее состояние. Скопили деньги, приготовили снаряжение. Продумали, где еще в юго-западной Океании можно было устроить тайник. Наконец согласовали отпуска, и экспедиция отбыла по назначению. 
Вот уже три месяца они работали на Вуану и пребывали в бодром настроении, несмотря на неизбежные в такой маленькой группе трения и разногласия. Шхуна, доставившая припасы и груз из Сиднея и Рабаула, была их единственной связью с цивилизованным миром на ближайшие полгода. 
Экипаж занимался выгрузкой под надзором Соренсена. Он нервничал, опасаясь, как бы в последнюю минуту не грохнул какой-нибудь механизм, который везли сюда за шесть с лишним тысяч миль. О замене не могло быть и речи, так что, если они чего недосчитаются, придется им без этого как-то обходиться. Он с облегчением вздохнул, когда последний ящик — в нем был детектор металла — благополучно переправили через борт и втащили на берег выше отметки максимального уровня прилива. 
С этим ящиком вышла небольшая накладка. Осмотрев его, Соренсен обнаружил в одном углу дырку с двадцатицентовую монету; упаковка оказалась с брачком. 
Подошел Дэн Дрейк, второй руководитель экспедиции. 
— Что стряслось? — спросил он. 
— Дырка в ящике, — ответил Соренсен. — Могла попасть морская вода. Весело нам придется, если детектор начнет барахлить. 
— Давай вскроем и поглядим, — кивнул Дрейк. Это был низкорослый, широкоплечий, дочерна загоревший брюнет с редкими усиками и короткой стрижкой. Старая шапочка яхтсмена, которую он натягивал до самых глаз, придавала ему сходство с упрямым бульдогом. Он извлек из-за пояса большую отвертку и вставил в отверстие. 
— Не спеши, — остановил его Соренсен. — Оттащим-ка сперва его в лагерь. Ящик нести легче, чем аппарат в смазке. 
— И то верно, — согласился Дрейк. — Берись с другого конца. 
Лагерь был разбит в ста ярдах от берега, на вырубке, где находилась брошенная туземцами деревушка. Кладоискатели сумели заново покрыть пальмовым листом несколько хижин. Стоял тут и старый сарай для копры под кровом из оцинкованного железа — в нем они держали припасы. Сюда даже долетал с моря слабый ветерок. За вырубкой сплошной серо-зеленой стеной поднимались джунгли. 
Соренсен и Дрейк опустили ящик на землю. Капитан — он шел рядом и нес газеты — посмотрел на хилые лачуги и покачал головой. 
— Не хотите промочить горло, капитан? — предложил Соренсен. — Вот только льда у нас нет. 
— Не откажусь, — сказал капитан. Он не мог понять, что за сила погнала людей в такую забытую богом дыру за мифическими испанскими сокровищами. 
Соренсен принес из хижины бутылку виски и алюминиевую кружку. Дрейк, вооружившись отверткой, сосредоточенно вскрывал ящик. 
— Как на вид? — спросил Соренсен. 
— Нормально, — ответил Дрейк, осторожно извлекая детектор. — Смазки не пожалели. Повреждений вроде бы нет... 
Он отпрыгнул, а капитан шагнул и с силой вогнал каблук в песок. 
— В чем дело? — спросил Соренсен. 
— Похоже, скорпион, — сказал капитан. — Выполз прямо из ящика. Мог и ужалить кого. Мерзкая тварь! 
Соренсен пожал плечами. За три месяца на Вуану он привык к тому, что кругом кишат насекомые, так что еще одна тварь погоды не делала. 
— Повторить? — предложил он. 
— И хочется, да нельзя, — вздохнул капитан. — Пора отчаливать. У вас все здоровы? 
— Пока что все, — ответил Соренсен и, улыбнувшись, добавил : — Если не считать запущенных случаев золотой лихорадки. 
— Здесь вам ни в жизнь золота не найти, — убежденно произнес капитан. — Через полгодика загляну вас проведать. Удачи! 
Обменявшись с ними рукопожатиями, капитан спустился к лагуне и поднялся на шхуну. Когда закат тронул небо первым розоватым румянцем, судно отчалило. Соренсен и Дрейк провожали его глазами, пока оно одолевало проход. Еще несколько минут его мачты просматривались над рифом, потом скрылись за горизонтом. 
— Ну, — сказал Дрейк, — вот мы, сумасшедшие американцы-кладоискатели, и снова одни. 
— Тебе не кажется, что он что-то почуял? — спросил Соренсен. 
— Уверен, что нет. Мы для него — безнадежные психи. 
Они ухмыльнулись и взглянули на лагерь. Под сараем для копры было зарыто золотых и серебряных слитков примерно на пятьдесят тысяч долларов. Их откопали в джунглях, перенесли в лагерь и снова аккуратно закопали. В первый же месяц экспедиция обнаружила на острове часть сокровищ со "Святой Терезы", и все указывало на то, что найдутся и остальные. А так как по закону никаких прав на остров у них не было, они совсем не спешили трубить об успехе. Стоит известию просочиться, как алчущие золота бродяги от Перта до Папеэте все как один ринутся на Вуану. 
— Скоро и ребята придут, — сказал Дрейк. — Поставим мясо тушиться. 
— Самое время, — ответил Соренсен. Он прошел несколько шагов и остановился. — Странно. 
— Что странно? 
— Да этот скорпион, которого раздавил капитан. Он исчез. 
— Значит, капитан промазал, — сказал Дрейк. — А может, только вдавил его в песок. Нам-то что за забота? 
— Да, в общем, никакой, — согласился Соренсен. 

2. 

Эдвард Икинс шел по зарослям, закинув на плечо лопату с длинной ручкой, и задумчиво сосал леденец. Первый за много месяцев леденец казался ему пищей богов. Настроение у него было прекрасное. Накануне шхуна доставила не только инструменты и запчасти, но также продукты, сигареты и сладости. На завтрак у них была яичница с настоящей свиной грудинкой. Еще немного, и экспедиция приобретет вполне цивилизованный облик. 
Рядом в кустах что-то зашуршало, но Икинс шел своей дорогой, не обращая внимания. 
Это был худой сутуловатый человек, рыжеволосый, дружелюбный, с бледно-голубыми глазами, но без особого обаяния. То, что его взяли в экспедицию, он почитал за удачу. Хозяин бензоколонки, он был беднее других и не смог полностью внести в общий котел свою долю, из-за чего его до сих пор грызла совесть. В экспедицию его взяли потому, что он был страстным и неутомимым охотником за сокровищами и хорошо знал джунгли. Не меньшую роль сыграло и то, что он оказался опытным радистом и вообще мастером на все руки. Передатчик на кече работал у него безотказно, несмотря на морскую соль и плесень. 
Теперь он, понятно, мог внести свой пай целиком. Но раз они и в самом деле разбогатели, теперь это уже не имело значения. И все же ему хотелось внести в это дело особый вклад... 
В кустах снова зашуршало. 
Икинс остановился и подождал. Кусты дрогнули, и на тропинку вышла мышь. 
Икинс остолбенел. Мыши, как большинство диких зверушек на острове, боялись человека. Они хоть и кормились на лагерной помойке, когда крысы первыми не добирались до отбросов, однако старательно избегали встреч с людьми. 
— Шла бы ты себе домой, — посоветовал Икинс мыши. 
Мышь уставилась на Икинса. Икинс уставился на мышь. Хорошенький светло-шоколадный зверек величиной не больше четырех-пяти дюймов вовсе не выглядел испуганным. 
— Пока, мышенция, — сказал Икинс, — некогда мне, у меня работа. 
Он переложил лопату на другое плечо, повернулся, краем глаза уловил, как метнулось коричневое пятнышко, и инстинктивно отпрянул. Мышь проскочила мимо, развернулась и подобралась для повторного прыжка. 
— Ты что, спятила? — осведомился Икинс. 
Мышь ощерила крохотные зубки и прыгнула. Икинс отбил нападение. 
— А ну, вали отсюда к чертовой матери, — сказал он. Ему подумалось: может, она и вправду сошла с ума или взбесилась? 
Мышь изготовилась для новой атаки. Икинс поднял лопату и замер, выжидая. Когда мышь прыгнула, он встретил ее точно рассчитанным ударом. Потом скрепя сердце осторожно добил. 
— Нельзя же, чтобы бешеная мышь разгуливала на воле, произнес он. Но мышь не походила на бешеную — она просто была очень целеустремленной. 
Икинс поскреб в затылке. А все-таки, подумал он, что же вселилось в эту мелкую тварь? 
Вечером в лагере рассказ Икинса был встречен взрывами хохота. Поединок с мышью — такое было вполне в духе Икинса. Кто-то предложил ему впредь ходить с ружьем — на случай, если мышиная родня надумает отомстить. В ответ Икинс только сконфуженно улыбался. 
Два дня спустя Соренсен и Эл Кейбл в двух милях от лагеря заканчивали утреннюю смену на четвертом участке. На этом месте детектор показал залегание. Они углубились уже на семь футов, но пока что накопали лишь большую кучу желтовато-коричневой земли. 
— Видимо, детектор наврал, — устало вытирая лицо, сказал Кейбл, дородный человек с младенчески розовой кожей. На Вуану он спустил вместе с потом двадцать фунтов веса, подхватил тропический лишай в тяжелой форме и по горло насытился охотой за сокровищами. Ему хотелось одного — поскорей очутиться у себя в Балтиморе, в своем насиженном кресле хозяина агентства по продаже подержанных автомобилей. Об этом он заявлял решительно, неоднократно и в полный голос. В экспедиции он единственный оказался плохим работником. 
— С детектором все в порядке, — возразил Соренсен. — Тут, на беду, почва болотистая. Тайник, должно быть, ушел глубоко в землю. 
— Можно подумать, на все сто футов, — отозвался Кейбл, со злостью всадив лопату в липкую грязь. 
— Что ты, — сказал Соренсен, — под нами базальтовая скала, а до нее самое большее двадцать футов. 
— Двадцать футов! Зря мы не взяли на остров бульдозер. 
— Пришлось бы выложить круглую сумму, — примирительно ответил Соренсен. — Ладно, Эл, давай собираться, пора в лагерь. 
Соренсен помог Кейблу выбраться из ямы. Они обтерли лопаты и направились было к узкой тропе, что вела в лагерь, но тут же остановились. 
Из зарослей, преградив им дорогу, выступила огромная безобразного вида птица. 
— Это что еще за диковина? — спросил Кейбл. 
— Казуар. 
— Ну так наподдадим ему, чтоб не торчал на дороге, и пойдем себе. 
— Полегче, — предупредил Соренсен. — Если кто кому и наподдаст, так это он нам. Отступаем без паники. 
Это была черная, похожая на страуса птица высотой в добрых пять футов, на мощных ногах. Трехпалые лапы заканчивались внушительными кривыми когтями. У птицы были короткие недоразвитые крылья и желтоватая костистая головка; с шеи свешивалась яркая красно-зелено-фиолетовая бородка. 
— Он опасный? — спросил Кейбл. 
Соренсен утвердительно кивнул: 
— На Новой Гвинее эта птица, случалось, насмерть забивала аборигенов. 
— Почему мы до сих пор его не видали? 
— Обычно они очень робкие, — объяснил Соренсен, — и держатся от людей подальше. 
— Этого-то робким не назовешь, — сказал Кейбл, когда казуар шагнул им навстречу. — Мы сможем удрать? 
— Они бегают много быстрей, — ответил Соренсен. — Ружья ты с собой, конечно, не взял? 
— Конечно, нет. Кого тут стрелять? 
Пятясь, они выставили перед собой лопаты наподобие копий. В кустах захрустело, и появился муравьед. Следом вылезла дикая свинья. Звери втроем надвигались на людей, тесня их к плотной завесе зарослей. 
— Они нас гонят! — Голос Кейбла сорвался на визг. 
— Спокойнее, — сказал Соренсен. — Остерегаться нужно одного казуара. 
— А муравьеды опасны? 
— Только для муравьев. 
— Черта с два, — сказал Кейбл. — Билл, на этом острове все животные тронулись. Помнишь Икинсову мышь? 
— Помню, — ответил Соренсен. Они отступили до конца вырубки. Спереди напирали звери во главе с казуаром, за спиной были джунгли и неизвестность, к которой их оттесняли. 
— Придется рискнуть и пойти на прорыв, — сказал Соренсен. 
— Проклятая птица загораживает дорогу. 
— Попробуем ее сбить, — решил Соренсен. — Берегись лапы. Побежали! 
Они бросились на казуара, размахивая лопатами. Казуар замешкался, выбирая, потом повернулся к Кейблу и выбросил правую ногу. Удар пришелся по касательной. Раздался звук вроде того, какой издает говяжий бок, если по нему треснуть плашмя большим секачом. Кейбл ухнул и повалился, схватившись за грудь. 
Соренсен взмахнул лопатой и заточенным ее краем почти начисто снес казуару голову. Тут на него накинулись муравьед со свиньей. От них он отбился лопатой. Затем — и откуда только силы взялись? — наклонился, взвалил Кейбла на спину и припустил по тропе. 
Через четверть мили он совсем выдохся, пришлось остановиться. Не было слышно ни звука. Судя по всему, свинья с муравьедом отказались от преследования. Соренсен занялся пострадавшим. 
Кейбл очнулся и вскоре смог идти, опираясь на Соренсена. Добравшись до лагеря, Соренсен созвал всех участников экспедиции. Пока Икинс перебинтовывал Кейблу грудь эластичным бинтом, он сосчитал пришедших. Одного не хватало. 
— Где Дрейк? — спросил Соренсен. 
— На той стороне, удит рыбу на северном берегу, — ответил Том Рисетич. — Сбегать позвать? 
Соренсен подумал, потом сказал: 
— Нет. Сперва я объясню, с чем мы столкнулись. Затем раздадим оружие. А уж затем попробуем найти Дрейка. 
— Послушай, что у нас тут происходит? — спросил Рисетич. 
И Соренсен рассказал им о том, что случилось на четвертом участке. 
В рационе кладоискателей рыба занимала большое место, а ловля рыбы была любимым занятием Дрейка. Поначалу он отправился на лов с маской и гарпунным ружьем. Но в этом богоспасаемом уголке водилось слишком много голодных и нахальных акул, так что он скрепя сердце отказался от подводной охоты и удил на леску с подветренного берега. 
Закрепив лесы, Дрейк улегся в тени пальмы. Он дремал, сложив на груди крупные руки. Его пес Оро рыскал по берегу в поисках раков-отшельников. Оро был добродушным существом неопределенной породы — отчасти эрдель, отчасти терьер, отчасти бог весть что. Вдруг он зарычал. 
— Не лезь к крабам! — крикнул Дрейк. — Доиграешься: снова клешни отведаешь. 
Оро продолжал рычать. Дрейк перекатился на живот и увидел, что пес сделал стойку над большим насекомым, похожим на скорпиона. 
— Оро, брось эту гадость... 
Дрейк не успел и глазом моргнуть, как насекомое прыгнуло, оказалось у Оро на шее и ударило своим членистым хвостом. Оро коротко взлаял. В одну секунду Дрейк был на ногах. Он попытался прихлопнуть тварь, но та соскочила с собаки и удрала в заросли. 
— Тихо, старина, — сказал Дрейк. — Смотри, какая скверная ранка. В ней может быть яд. Дай-ка мы ее вскроем. 
Он крепко обнял пса — тот часто и быстро дышал — и извлек кортик. Ему уже приходилось оперировать Оро — в Центральной Америке, когда того ужалила змея; а на Адирондаке он, придерживая собаку, щипцами вытягивал у нее из пасти иглы дикобраза. Пес всегда понимал, что ему помогают, и не сопротивлялся. 
На этот раз собака вцепилась ему в руку. 
— Оро! 
Свободной рукой Дрейк сжал псу челюсти у основания, сильно надавил и парализовал мышцы, так что собака разомкнула пасть. Выдернув руку, он отпихнул Оро. Пес поднялся и пошел на хозяина. 
— Стоять! — крикнул Дрейк. Пес приближался, заходя сбоку так, чтобы отрезать его от воды. 
Обернувшись, Дрейк увидел, что "скорпион" снова вылез из джунглей и ползет в его сторону. Тем временем Оро носился кругами, стараясь оттеснить Дрейка прямо на "скорпиона". 
Дрейк не понимал, что все это значит, однако почел за благо не задерживаться и не выяснять. Подняв кортик, он запустил им в "скорпиона", но промахнулся. Тварь оказалась в опасной близости и могла прыгнуть в любую секунду. Дрейк рванулся к океану. Оро попытался ему помешать, но он пинком отбросил пса с дороги, бросился в воду и поплыл вокруг острова к лагерю, уповая, что успеет добраться раньше, чем до него самого доберутся акулы. 

3. 

В лагере спешно вооружались. Насухо протерли винтовки и револьверы. Извлекли и повесили на грудь полевые бинокли. Мигом разобрали все имевшиеся ножи, топоры и мачете. Разделили патроны. Распаковали оба экспедиционных переговорных устройства и собрались идти искать Дрейка, но тут он сам выплыл из-за мыса, неутомимо работая руками. 
Он выбрался на берег усталый, но невредимый. Сопоставив все факты, кладоискатели пришли к некоторым малоприятным выводам. 
— Уж не хочешь ли ты сказать, — вопросил Кейбл, — что все это вытворяет какая-то букашка? 
— Похоже на то, — ответил Соренсен. — Приходится допустить, что насекомое способно управлять чужим сознанием с помощью там гипноза или, может быть, телепатии. 
— Сперва ему нужно ужалить, — добавил Дрейк. — С Оро так и случилось. 
— У меня просто в голове не укладывается, что за всем этим стоит скорпион, — сказал Рисетич. 
— Это не скорпион, — возразил Дрейк. — Я его видел вблизи. Хвост напоминает скорпионий, но голова раза в четыре больше, да и тельце другое. Присмотреться, так он вообще ни на что не похож, мне такую тварь не доводилось встречать. 
— Как ты думаешь, это насекомое с нашего острова? — спросил Монти Бирнс, кладоискатель из Индианаполиса. 
— Вряд ли, — ответил Дрейк. — Если это местная тварь, почему она целых три месяца не трогала ни нас, ни животных? 
— Верно, — согласился Соренсен. — Все беды начались после прибытия шхуны. Видимо, шхуна и завезла откуда-то... Постойте! 
— Что такое? — спросил Дрейк. 
— Помнишь того скорпиона, которого хотел раздавить капитан, — он еще выполз из ящика с детектором? Тебе не кажется, что это та самая тварь? 
Дрейк пожал плечами: 
— Вполне возможно. Но, по-моему, для нас сейчас важно не откуда она взялась, а как с ней быть. 
— Она управляет зверьем, — сказал Бирнс. — Интересно, а сможет она управлять человеком? 
Все приумолкли. Они сидели кружком возле сарая для копры и, разговаривая, поглядывали на джунгли, чтобы не прозевать появления зверя или "скорпиона". 
Соренсен произнес: 
— Имеет смысл попросить по радио о помощи. 
— Если попросим, — заметил Рисетич, — кто-нибудь мигом разнюхает про сокровища "Святой Терезы". Нас обставят чихнуть не успеем. 
— Возможно, — ответил Соренсен. — Но и на самый худой конец наши затраты окупились, набегает даже маленькая прибыль. 
— А если нам не помогут, — добавил Дрейк, — мы, чего доброго, и вывезти-то отсюда ничего не сумеем. 
— Не так уж все страшно, — возразил Бирнс. — У нас есть оружие, со зверями как-нибудь да управимся. 
— Ты еще этой твари не видел, — заметил Дрейк. 
— Мы ее раздавим. 
— Это не так-то просто, — сказал Дрейк. — Она дьявольски юркая. И как, интересно, ты будешь ее давить, если в одну прекрасную ночь она заползет к тебе в хижину, пока ты спишь? Выставляй часовых — они ее даже и не заметят. 
Бирнс невольно поежился: 
— М-да, пожалуй, ты прав. Попросим-ка лучше помощи по радио. 
— Ладно, ребята, — сказал, поднимаясь, Икинс, — я так понимаю, что это по моей части. Ддй бог, чтоб аккумуляторы на кече не успели сесть. 
— Туда идти опасно, — сказал Дрейк. — Будем тянуть жребий. 
Предложение развеселило Икинса: 
— Значит, тянуть? А кто из вас сможет работать на передатчике? 
— Я смогу, — заявил Дрейк. 
— Ты не обижайся, — сказал Икинс, — но ты не сладишь даже с этой твоей дерьмовой рацией. Ты морзянки и то не знаешь — как ты отстучишь сообщение? А если рация выйдет из строя, ты сумеешь ее наладить? 
— Нет, — ответил Дрейк. — Но дело очень рискованное. Пойти должны все. 
Икинс покачал головой: 
— Как ни крути, а самое безопасное — если прикроете меня с берега. До кеча эта тварь, скорее всего, еще не додумалась. 
Икинс сунул в карман комплект инструмента и повесил через плечо одно из переговорных устройств. Второе он передал Соренсену. Он быстро спустился к лагуне и, миновав баркас, столкнул в воду маленькую надувную лодку. Кладоискатели разошлись по берегу с винтовками на изготовку. Икинс сел в лодку и опустил весла в безмятежные воды лагуны. 
Они видели, как он пришвартовался к кечу, с минуту помедлил, оглядываясь по сторонам, затем взобрался на борт, дернул крышку и исчез внизу. 
— Все в порядке? — осведомился Соренсен по своему переговорному устройству. 
— Пока что да, — ответил Икинс: голос его звучал тонко и резко. Включаю передатчик. Через пару минут нагреется. 
Дрейк толкнул Соренсена: 
— Погляди-ка! 
На рифе по ту сторону кеча происходило какое-то движение. Соренсен увидел в бинокль, как три большие серые крысы скользнули в воду и поплыли к кечу. 
— Стреляйте! — скомандовал Соренсен. — Икинс, выбирайся оттуда! 
— У меня заработал передатчик, — ответил Икинс. — Минута-другая — и я отстучу сообщение. 
Пули поднимали вокруг крыс белые фонтанчики. Одну удалось подстрелить, но две успели доплыть до кеча и за ним укрыться. Разглядывая риф в бинокль, Соренсен заметил муравьеда. Тот перебрался через риф и плюхнулся в воду, дикая свинья — за ним следом. 
В устройстве послышался треск атмосферных помех. 
— Икинс, ты отправил сообщение? — спросил Соренсен. 
— Нет, Билл, — отозвался Икинс. — И знаешь что? Никаких сообщений! Этому "скорпиону" нужно... 
Звук оборвался. 
— Что у тебя там? — крикнул Соренсен. — Что происходит? 
Икинс появился на палубе. С переговорным устройством в руках он, пятясь, отступал к корме. 
— Раки-отшельники, — объяснил он. — Взобрались по якорному канату. Я думаю возвращаться вплавь. 
— Не стоит, — сказал Соренсен. 
— Придется, — возразил Икинс. — По-моему, они припустят за мной. А вы все плывите сюда и заберите передатчик. Доставьте его на остров. 
В бинокль Соренсен разглядел раков-отшельников — серый шевелящийся ковер покрывал всю палубу. Икинс нырнул и поплыл к берегу, яростно рассекая воду. Соренсен заметил, что крысы изменили курс и повернули за Икинсом. С кеча лавиной посыпались раки-отшельники. Свинья с муравьедом тоже последовали за Икинсом, пытаясь первыми добраться до берега. 
— Живей, — бросил Соренсен. — Не знаю, что там выяснил Икинс, но, пока есть возможность, надо захватить передатчик. Они подбежали к воде и столкнули баркас. За две сотни ярдов от них, на дальнем конце пляжа, Икинс выбрался на сушу. Звери почти настигли его. Он кинулся в джунгли, по-прежнему прижимая к груди аппарат. 
— Икинс, — позвал Соренсен. 
— У меня все в порядке, — ответил тот, с трудом переводя дыхание. Забирайте передатчик и не забудьте аккумуляторы. 
Кладоискатели поднялись на кеч, поспешно отодрали передатчик от переборки и по трапу выволокли на палубу. Последним поднялся Дрейк с двенадцативольтовым аккумулятором. Он снова спустился и вынес второй аккумулятор. Подумал — и спустился еще раз. 
— Дрейк! — заорал Соренсен. — Хватит, ты всех задерживаешь! 
Дрейк появился с компасом и двумя радиопеленгаторами. Передав их на баркас, он прыгнул следом. 
— Порядок, — сказал он. — Отчаливай. 
Они налегли на весла, торопясь в лагерь. Соренсен пытался восстановить связь с Икинсом, однако в наушниках раздавался только треск помех. Но когда баркас выполз на песок, Соренсен услышал Икинса. 
— Меня окружили, — сообщил тот вполголоса. — Похоже, мне таки доведется узнать, что нужно мистеру "скорпиону". Правда, может, я первый его припечатаю. 
Наступило продолжительное молчание, затем Икинс произнес: 
— Вот он ко мне подползает. Дрейк правду сказал. Я-то уж точно в жизни не видал ничего похожего. Сейчас попробую раздавить его к чер... 
Они услышали, как он вскрикнул — скорее от удивления, чем от боли. 
Соренсен спросил: 
— Икинс, ты меня слышишь? Ты где? Мы тебе можем помочь? 
— Он и вправду верткий, — отозвался Икинс уже спокойным голосом. Такой верткой твари я в жизни не видывал. Вскочил мне на шею, ужалил и был таков... 
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Соренсен. 
— Нормально. Было почти не больно. 
— Где "скорпион"? 
— Удрал в заросли. 
— А звери? 
— Ушли. Знаешь, — сказал Икинс, — может, людей эта тварь не берет. Может... 
— Что? — спросил Соренсен. — Что с тобой происходит? 
Наступило долгое молчание, потом раздался негромкий спокойный голос Икинса: 
— Позже поговорим. А сейчас нам нужно посовещаться и решить, что с вами делать. 
— Икинс! 
Ответа не последовало. 

4. 

В лагере царило глубокое уныние. Они не могли взять в толк, что именно произошло с Икинсом, а строить догадки на эту тему никому не хотелось. С неба било злое послеполуденное солнце, отражаясь от белого песка волнами зноя. Сырые джунгли дымились: казалось, они, как огромный сонный зеленый дракон, исподволь подбираются к людям, тесня их к равнодушному океану. Стволы у винтовок так накалились, что к ним невозможно было притронуться; вода во флягах стала теплой, как кровь. Вверху понемногу скапливались, громоздились друг на друга плотные серые кучевые облака. Начинался сезон муссонов. 
Дрейк сидел в тени сарая для копры. Он стряхнул с себя сонную одурь ровно настолько, чтобы прикинуть, как им оборонять лагерь. Джунгли вокруг он рассматривал как вражескую территорию. Перед джунглями они расчистили полосу шириной в полсотни ярдов. Эту ничейную землю, возможно, какое-то время еще удастся отстаивать. 
Затем наступит черед последней линии обороны — хижин и сарая для копры. Далее — берег и океан. 
Три с половиной месяца они были на острове полновластными хозяевами, теперь же оказались прижатыми к узкой ненадежной полоске берега. 
Дрейк бросил взгляд на лагуну и вспомнил, что у них еще остается путь к отступлению. Если эта тварь слишком уж насядет со своим проклятым зверьем, они смогут удрать на кече. Если повезет. 
Подошел Соренсен и присел рядом. 
— Что поделываешь? — спросил он. 
Дрейк кисло усмехнулся: 
— Разрабатываю генеральный стратегический план. 
— Ну и как? 
— Думаю, сможем продержаться. У нас полно боеприпасов. Если понадобится, зальем расчищенный участок бензином. Мы, конечно, не дадим этой твари выставить нас с острова. — Дрейк на минуту задумался. — Но искать сокровище станет безумно сложно. 
Соренсен кивнул. 
— Хотел бы я знать, что ей нужно. 
— Может, узнаем от Икинса, — заметил Дрейк. 
Пришлось прождать еще полчаса, прежде чем переговорное устройство заговорило. Голос Икинса звучал пронзительно резко: 
— Соренсен? Дрейк? 
— Слушаем, — отозвался Дрейк. — Что с тобой сделала эта проклятая тварь? 
— Ничего, — ответил Икинс. — Вы сейчас разговариваете с этой тварью. Я называюсь Квидак. 
— Господи! — Дрейк повернулся к Соренсену. — Видно, "скорпион" его загипнотизировал! 
— Нет. Вы говорите не с Икинсом под гипнозом. И не с другим существом, которое всего лишь пользуется Икинсом как передатчиком. И не с прежним Икинсом — его больше не существует. Вы говорите со многими особями, которые суть одно. 
— Я что-то не пойму, — сказал Дрейк. 
— Это очень просто, — ответил голос Икинса. — Я Квидак, совокупность. Но моя совокупность складывается из отдельных составляющих, таких, как Икинс, несколько крыс, пес по кличке Оро, свинья, муравьед, казуар... 
— Погоди, — перебил Соренсен, — я хочу разобраться. Значит, я сейчас не с Икинсом разговариваю. Я разговариваю как это — с Квидаком? 
— Правильно. 
— И вы — это Икинс и все другие? Вы говорите устами Икинса? 
— Тоже правильно. Но это не означает, что прочие индивидуальность стираются. Совсем наоборот. Квидак — это такое состояние, такая совокупность, в которой разные составляющие сохраняют свойственные им черты характера, личные потребности и желания. Они отдают свои силы, знания и неповторимое мироощущение Квидаку как целому. Квидак координирующий и управляющий центр, но знания, постижение, специфические навыки — все это обеспечивают индивидуальные составляющие. А все вместе мы образуем Великое Сообщество. 
— Сообщество? — переспросил Дрейк. — Но вы же добиваетесь этого принуждением! 
— На начальном этапе без принуждения не обойтись, иначе как другие существа узнают про Великое Сообщество? 
— А они в нем останутся, если вы отключите контроль? — спросил Дрейк. 
— Вопрос лишен смысла. Теперь мы образуем единую и неделимую совокупность. Разве ваша рука к вам вернется, если ее отрезать? 
— Это не одно и то же. 
— Одно и то же, — произнес голос Икинса. — Мы единый организм. Мы находимся в процессе роста. И мы от всего сердца приглашаем вас в наше Великое Сообщество. 
— К чертовой матери! — отрезал Дрейк. 
— Но вы просто обязаны влиться, — настаивал Квидак. — Высшая цель Квидака в том и состоит, чтобы связать все существа планеты, наделенные органами чувств, в единый совокупный организм. Поверьте, вы слишком уж переоцениваете совсем ничтожную утрату индивидуальности. Но подумайте, что вы приобретаете! Вам откроются мировосприятие и специфический опыт всех остальных существ. В рамках Квидака вы сможете полностью реализовать свои потенциальные... 
— Нет! 
— Жаль, — произнес Квидак. — Высшая цель Квидака должна быть достигнута. Итак, добровольно вы с нами не сольетесь? 
— Ни за что! — ответил Дрейк. 
— В таком случае мы сольемся с вами, — сказал Квидак. 
Раздался щелчок — он выключил устройство. Из зарослей вышли несколько крыс и остановились там, где их не могли достать пули. Вверху появилась райская птица; она парила над расчищенным участком совсем как самолет-разведчик. Пока они на нее смотрели, крысы, петляя, рванулись к лагерю. 
— Открывайте огонь, — скомандовал Дрейк, — но берегите боеприпасы. 
Началась стрельба. Целиться в юрких крыс да еще на фоне серовато-коричневой почвы было очень трудно. К крысам тут же присоединилась дюжина раков-отшельников. Выказывая поразительную хитрость, они бросались вперед именно тогда, когда в их сторону никто не глядел, а в следующую секунду замирали, сливаясь с защитным фоном. 
Из джунглей вышел Икинс. 
— Гнусный предатель, — сказал Кейбл, ловя его на мушку. 
Соренсен ударом по стволу сбил прицел: 
— Не смей! 
— Но ведь он помогает этой твари! 
— От него это не зависит, — сказал Соренсен. — К тому же он безоружный. Оставь его в покое. 
Понаблюдав с минуту, Икинс скрылся в зарослях. Атакующие крысы и раки одолели половину расчищенного участка. Однако на близком расстоянии целиться стало легче, и рубеж в двадцать ярдов им так и не удалось взять. Когда же Рисетич подстрелил райскую птицу, наступление вообще захлебнулось. 
— А знаешь, — сказал Дрейк, — мне кажется, мы выкрутимся. 
— Возможно, — ответил Соренсен. — Не понимаю, чего Квидак хочет этим добиться. Он же знает, что нас так просто не возьмешь. Можно подумать... 
— Глядите! — крикнул кто-то из обороняющихся. — Наш корабль! 
Они оглянулись и поняли, зачем Квидак организовал нападение. 
Пока они занимались крысами и раками, пес Дрейка подплыл к кечу и перегрыз якорный канат. Предоставленный сам себе, кеч дрейфовал по ветру, и его сносило на риф. Вот судно ударилось — сперва легко, потом крепче — и через минуту, резко накренившись, прочно засело в кораллах. 
В устройстве затрещало, и Соренсен поднял его с земли. 
Квидак сообщил: 
— Кеч не получил серьезных повреждений, он только потерял подвижность. 
— Черта с два, — огрызнулся Дрейк. — А если в нем, чего доброго, пробило дыру? Как вы собираетесь убраться с острова, Квидак? Или вы намерены так здесь и осесть? 
— В свое время я непременно отбуду, — сказал Квидак. — И я хочу сделать так, чтобы мы отбыли все вместе. 

5. 

Ветер утих. В небе на юго-востоке, уходя вершинами все выше и выше, громоздились серо-стальные грозовые тучи. Под гнетом их черных, плоских снизу, как наковальня, массивов жаркий неподвижный воздух всей тяжестью давил на остров. Солнце утратило свой яростный блеск, стало вишнево-красным и безучастно скатывалось в плоский океан. 
Высоко в небе, куда не долетали пули, кружила одинокая райская птица. Она поднялась минут через десять после того, как Рисетич подстрелил первую. 
Монти Бирнс с винтовкой на боевом взводе стоял на краю расчищенного участка. Ему выпало первому нести караул. Остальные наскоро обедали в сарае для копры. Снаружи Соренсен и Дрейк обсуждали сложившееся положение. 
— На ночь придется всех загнать в сарай, — сказал Дрейк. Рисковать слишком опасно — в темноте может напасть Квидак. 
Соренсен кивнул. За один день он постарел лет на десять. 
— А утром разработаем какой-нибудь план, — продолжал Дрейк. — Мы... Я что-то не то говорю, Билл? 
— По-твоему, у нас есть какие-то шансы? — спросил Соренсен. 
— А как же! Отличные шансы. 
— Ты рассуждай практически, — сказал Соренсен. — Чем дольше это будет тянуться, тем больше зверья Квидак сможет на нас натравить. Какой у нас выход? 
— Выследить его и убить. 
— Проклятая тварь не крупней твоего большого пальца, раздраженно возразил Соренсен. — Как прикажешь его выслеживать? 
— Что-нибудь да придумаем, — сказал Дрейк. Соренсен начинал его тревожить. Состояние духа в экспедиции и так оставляло желать лучшего, и нечего Соренсену дальше его подрывать. 
— Хоть бы кто подстрелил эту чертову птицу, — сказал Соренсен, поглядев в небо. 
Примерно раз в четверть часа райская птица пикировала, чтобы рассмотреть лагерь вблизи, и, не успевал караульный прицелиться, снова взмывала на безопасную высоту. 
— Мне она тоже на нервы действует, — признался Дрейк. — Может, ее для того и запустили. Но рано или поздно мы... 
Он не договорил. Из сарая послышалось громкое гудение передатчика, и голос Эла Кейбла произнес: 
— Внимание, внимание, вызывает Вуану. Нам нужна помощь. 
Дрейк и Соренсен вошли в сарай. Сидя перед передатчиком, Кейбл бубнил в микрофон: 
— Мы в опасности, мы в опасности, вызывает Вуану, нам нужна... 
— Черт побери, ты хоть соображаешь, что делаешь?! — оборвал его Дрейк. 
Кейбл повернулся и смерил его взглядом. По рыхлому розоватому телу Кейбла струйками лился пот. 
— Прошу по радио о помощи — вот что я делаю. По-моему, я вышел на контакт, но мне еще не ответили. 
Он повертел ручку настройки, и из приемника прозвучал скучающий голос с английским акцентом: 
— Значит, пешка d2— d4? Почему ты ни разу не попробовал другое начало? 
Последовал шквал помех, и кто-то ответил глубоким басом: 
— Твой ход. Заткнись и ходи. 
— Хожу, хожу, — произнес голос с английским акцентом. Конь f6. 
Дрейк узнал голоса. Это были коротковолновики-любители — плантатор с Бугенвиля и хозяин магазинчика в Рабауле. Каждый вечер они на час выходили в эфир — поругаться и сыграть партию в шахматы. 
Кейбл нетерпеливо постучал по микрофону. 
— Внимание, — произнес он, — вызывает Вуану, экстренный вызов... 
Дрейк подошел к Кейблу и, взяв микрофон у него из рук, осторожно положил на стол. 
— Мы не можем просить о помощи, — сказал он. 
— Что ты мелешь! — закричал Кейбл. — Мы должны просить! 
Дрейк почувствовал, что смертельно устал. 
— Послушай, если мы пошлем сигнал бедствия, на остров тут же кто-нибудь приплывет, но они не будут подготовлены к тому, что здесь творится. Квидак их захватит и использует против нас. 
— А мы им объясним, что происходит, — возразил Кейбл. 
— Объясним? Что именно? Что контроль над островом захватывает какое-то неизвестное насекомое? Они решат, что все мы свихнулись от лихорадки, и с первой же шхуной, которая курсирует между островами, направят к нам врача. 
— Дэн прав, — сказал Соренсен. — В такое не поверишь, пока не увидишь собственными глазами. 
— А к тому времени, — добавил Дрейк, — будет уже поздно. Икинс все понял, прежде чем до него добрался Квидак. Поэтому он и сказал, что никаких сообщений не надо. 
Кейбл все еще сомневался: 
— Тогда зачем он велел забрать передатчик? 
— Затем, чтобы сам не смог отправить сообщение, когда Квидак его охомутает, — ответил Дрейк. — Чем больше кругом народу, тем легче Квидаку делать свое дело. Будь передатчик у него, он бы в эту самую минуту уже вопил о помощи. 
— Да, так оно вроде и выходит, — безнадежно признал Кейбл. — Но, черт побери, самим-то нам со всем этим не справиться. 
— Придется справляться. Если Квидаку удастся нас захватить, а потом выбраться с острова — конец Земле-матушке. Крышка. Никаких тебе всемирных войн, ни водородных бомб с радиоактивными осадками, ни героических группок сопротивления. Все и вся превратится в составляющие этого квидачьего сообщества. 
— Так или иначе, а помощь нам нужна, — стоял на своем Кейбл. — Мы здесь одни, от всех отрезаны. Допустим, мы предупредим, чтобы корабль не подходил к берегу... 
— Не выйдет, — сказал Дрейк. — К тому же, если б и захотели, мы все равно не сможем просить о помощи. 
— Почему? 
— Потому что передатчик не работает. Ты говорил в бездействующий микрофон. 
— А принимает нормально. 
Дрейк проверил, все ли включено. 
— Приемник в порядке. Но, видимо, где-то что-то разъединилось, когда мы вытаскивали рацию с корабля. На передачу она не работает. 
Кейбл несколько раз щелкнул по мертвому микрофону и положил его на место. Все столпились вокруг приемника, следя за партией между рабаульцем и плантатором с Бугенвиля. 
— Пешка с4. 
— Пешка е6. 
— Конь сЗ. 
Неожиданно отрывистой очередью затрещали помехи, сошли на нет, потом снова прозвучали тремя отчетливыми "очередями". 
— Как ты думаешь, что это? — спросил Соренсен. 
Дрейк пожал плечами: 
— Может быть все что угодно. Собирается шторм и... 
Он не закончил фразы. Стоя у открытой двери, он заметил, что, едва начались помехи, райская птица камнем упала вниз и пронеслась над лагерем. Когда же она вернулась на высоту и возобновила свое медленное кружение, помехи прекратились. 
— Любопытно, — сказал он. — Ты видел, Билл? Как только снова пошли помехи, птица сразу снизилась. 
— Видел, — ответил Соренсен. — Думаешь, это не случайно? 
— Не знаю. Нужно проверить. 
Дрейк вытащил бинокль, прибавил в приемнике звук и вышел из сарая понаблюдать за джунглями. Он ждал, прислушиваясь к разговору шахматистов, который происходил за три-четыре сотни миль от острова: 
— Ну давай, ходи! 
— Дай же подумать минуту. 
— Минуту! Слушай, я не собираюсь всю ночь торчать перед этим треклятым передатчиком. Ходи... 
Раздался взрыв помех. Из джунглей семенящим шажком вышли четыре свиньи. Они продвигались медленно — как разведгруппа, которая нащупывает уязвимые места в обороне противника. Свиньи остановились — помехи кончились. Караульный Бирнс вскинул ружье и выстрелил. Животные повернули и под треск помех скрылись в джунглях. Помехи затрещали опять — райская птица спикировала для осмотра лагеря и снова поднялась на безопасную высоту. После этого помехи окончательно прекратились. 
Дрейк опустил бинокль и вернулся в сарай. 
— Точно, — сказал он. — Помехи связаны с Квидаком. Мне кажется, они возникают, когда он пускает в дело зверей. 
— По-твоему, он управляет ими по радио? — спросил Соренсен. 
— Похоже на то, — ответил Дрейк. — Либо впрямую по радио, либо посылает приказы на длине радиоволн. 
— В таком случае, — сказал Соренсен, — и сам он что-то вроде маленькой радиостанции? 
— Похоже. Ну и что? 
— А то, — пояснил Соренсен, — что его можно запеленговать. 
Дрейк энергично кивнул, выключил приемник, пошел в угол и взял портативный пеленгатор. Он настроил его на частоту, на которой Кейбл поймал разговор между Рабаулом и Бугенвилем, включил и стал в дверях. 
Все следили за тем, как он вращает рамочную антенну. Он засек сигнал наибольшей мощности, медленно повернул рамку, снял пеленг и перевел его на компасе в азимут. Затем сел и развернул мелкомасштабную карту юго-западной Океании. 
— Ну как? — поинтересовался Соренсен. — Это Квидак? 
— Должен быть он, — ответил Дрейк. — Я засек твердый ноль почти точно на юге. Он прямо перед нами в джунглях. 
— А это не отраженный сигнал? 
— Я взял контрольный пеленг. 
— Может, это какая-нибудь радиостанция? 
— Исключено. Следующая станция прямо на юге — Сидней, а до него тысяча семьсот миль. Для нашего пеленгатора многовато. Нет, это Квидак, можно не сомневаться. 
— Стало быть, у нас есть способ его обнаружить, — сказал Соренсен. Двое пойдут в джунгли с пеленгаторами... 
— ...и расстанутся с жизнью, — закончил Дрейк. — Мы можем запеленговать Квидака, но его звери обнаружат нас куда быстрей. Нет, в джунглях у нас нет ни малейшего шанса. 
— Выходит, это нам ничего не дает, — сказал Соренсен. Вид у него был совсем убитый. 
— Дает, и немало, — возразил Дрейк. — Теперь у нас появилась надежда. 
— То есть? 
— Он управляет животными по радио. Мы знаем, на какой частоте он работает, и можем ее занять. Будем глушить его сигналы. 
— Ты уверен? 
— Уверен? Конечно, нет. Но я знаю, что две радиостанции в одной зоне не могут работать на одной частоте. Если мы настроимся на частоту Квидака и сумеем забить его сигналы... 
— Понимаю, — сказал Соренсен. — Может, что-нибудь и получится! Если нам удастся заблокировать его сигналы, он не сможет управлять зверьем, а уж тогда запеленговать его будет нетрудно. 
— Хороший план, — сказал Дрейк, — но с одним маленьким недостатком: передатчик у нас не работает. Без передатчика нет передачи, а без передачи — глушения. 
— Ты сумеешь его починить? — спросил Соренсен. 
— Попробую, — ответил Дрейк. — Но особенно не надейся. Всеми радиоделами в экспедиции заведовал Икинс. 
— У нас есть запчасти, — сказал Соренсен. — Лампы, инструкции... 
— Знаю. Дайте время, и я разберусь, что там вышло из строя. Вопрос в том, сколько времени соизволит нам дать Квидак. 
Медно-красный солнечный диск наполовину ушел в океан. Закатные краски тронули громаду грозовых туч и растворились в коротких тропических сумерках. Кладоискатели принялись укреплять на ночь дверь и окна сарая. 

6. 

Дрейк снял заднюю крышку передатчика и пришел в ужас от обилия проводов и ламп. Металлические коробочки были, скорее всего, конденсаторами, а покрытые воском цилиндрические штучки с равным успехом могли оказаться и катушками сопротивления, и чем-то еще. От одного взгляда на это непонятное и хрупкое хозяйство голова шла кругом. Как в нем разобраться? И с чего начать? 
Он включил рацию и выждал несколько минут. Кажется, горели все лампы — одни ярко, другие тускло. Он не обнаружил ни одного оборванного провода. Микрофон по-прежнему не работал. 
Итак, с поверхностным осмотром покончено. Следующий вопрос: получает ли рация достаточно питания? 
Он выключил ее и проверил батареи аккумулятора вольтметром. Батареи были заряжены до предела. Он снял свинцовые колпачки, почистил и поставил обратно, проследив, чтобы они плотно сели на место. Проверил все контакты, прошептал льстивую молитву и включил передатчик. 
Передатчик все так же молчал. 
Дрейк с проклятьем выключил его в очередной раз. Он решил заменить все лампы, начиная с тусклых. Если это не поможет, он попробует заменить конденсаторы и катушки сопротивления. А если и это ничего не даст, то пустить себе пулю в лоб никогда не поздно. С этой жизнерадостной мыслью он распечатал комплект запасных деталей и принялся за дело. 
Все остальные тоже были в сарае — заканчивали подготовку к ночи. Дверь заперли и посадили на клинья. Два окна пришлось оставить открытыми для доступа воздуха — в противном случае кладоискатели просто задохнулись бы от жары. Но к каждой раме прибили по сложенной вдвое крепкой противомоскитной сетке, а у окон поставили часовых. Через плоскую крышу из оцинкованного железа ничто не могло проникнуть, но земляной пол, хоть и был плотно утрамбован, все же вызывал опасения. Оставалось одно — не сводить с него глаз. 
Кладоискатели устраивались на долгую тревожную ночь. Дрейк продолжал возиться с передатчиком, повязав лоб носовым платком, чтобы пот не тек в глаза. 
Через час зажужжало переговорное устройство. Соренсен ответил на вызов: 
— Что вам нужно? 
— Мне нужно, — произнес Квидак голосом Икинса, — чтобы вы прекратили бессмысленное сопротивление. Я хочу, чтобы вы со мной слились. У вас было время обдумать положение, и вы должны понимать, что другого выхода нет. 
— Мы не хотим с вами сливаться, — сказал Соренсен. 
— Вы должны, — заявил Квидак. 
— Вы собираетесь нас заставить? 
— Это сопряжено с трудностями, — ответил Квидак. — Мои звериные составляющие не годятся как инструмент принуждения. Икинс — замечательный механизм, но он у нас один. Сам я не имею права подвергать себя опасности — это поставит под угрозу высшую цель Квидака. 
— Получается тупик, — заметил Соренсен. 
— Нет. Нам сложно только вас захватить. Убить вас совсем не трудно. 
Все, кроме Дрейка, поежились, он же, занятый передатчиком, даже не поднял головы. 
— Мне бы не хотелось вас убивать, — продолжал Квидак. — Но все решает высшая цель Квидака. Она может не осуществиться, если вы не вольетесь, и окажется под угрозой, если вы покинете остров. Поэтому вы либо вольетесь, либо будете ликвидированы. 
— Мне это видится по-другому, — сказал Соренсен. — Если вы нас убьете — допустим, вы в состоянии нас убить, — вам ни за что не выбраться с острова. Икинс не справится с кечем в одиночку. 
— Отплывать на кече нет никакой необходимости, — возразил Квидак. Через полгода сюда опять зайдет рейсовая шхуна. На ней мы с Икинсом и покинем остров. К этому времени никого из вас не будет в живых. 
— Вы нас запугиваете, — сказал Соренсен. — С чего вы взяли, будто сможете нас убить? Днем у вас не очень-то получилось. 
Он поймал взгляд Дрейка и показал на рацию. Дрейк развел руками и вернулся к работе. 
— Днем я и не пытался, — сказал Квидак. — Я займусь этим ночью. Этой ночью — чтобы не дать вам найти более действенную систему защиты. Сегодня ночью вы должны со мной слиться, или я убью одного из вас. 
— Одного из нас? 
— Да. Одного человека. Через час — другого. Возможно, это заставит оставшихся передумать и слиться. А если нет, то к утру вы все погибнете. 
Дрейк наклонился и шепнул Соренсену: 
— Потяни резину, дай мне еще минут десять. Я, кажется, нашел, в чем загвоздка. 
Соренсен произнес: 
— Нам бы хотелось побольше узнать о сообществе Квидака. 
— Лучший способ узнать — это слиться. 
— Но сперва мы бы все-таки хотели узнать немного больше. 
— Это состояние просто нельзя описать, — произнес Квидак убедительно, горячо и настойчиво. — Попытайтесь вообразить, что вы — это именно вы и в то же время вас подключили к совершенно новым разветвленным системам чувств. Вы, например, можете узнать мир, каким его ощущает собака, когда бежит лесом, ориентируясь по запаху, и этот запах для нее — и для вас тоже станет таким же — как дорожный указатель. Совсем по-другому воспринимает действительность рак-отшельник. Через него вы постигнете медленный взаимообмен жизненных форм на стыке суши и моря. У него очень продленное чувство времени. А вот у райской птицы наоборот — она воспринимает мгновенно и все пространство разом. Каждое существо на земле, под землей и в воде, а их множество, имеет свое собственное, особое восприятие реальности, и оно, как я обнаружил, не очень отличается от мировосприятия живых организмов, некогда обитавших на Марсе. 
— А что случилось на Марсе потом? — спросил Соренсен. 
— Все формы жизни погибли, — скорбно ответил Квидак. — Все, кроме Квидака. Это случилось в незапамятные времена. А до того на всей планете царили мир и процветание. Все живые существа были составляющими в Сообществе Квидака. Но доминантная раса оказалась генетически слабой. Рождаемость все время падала; последовала полоса катастроф. В конце концов вся жизнь прекратилась, остался один Квидак. 
— Потрясающе, — заметил Соренсен с иронией. 
— Это был дефект расы, — поспешил возразить Квидак. — У более стойкой расы, такой, как на вашей планете, инстинкт жизни не будет подорван. Мир и процветание будут длиться у вас бесконечно. 
— Не верю. То, что случилось на Марсе, повторится и на Земле, если вам удастся ее захватить. Проходит какое-то время, и рабам просто-напросто надоедает цепляться за жизнь. 
— Вы не будете рабами. Вы будете функциональными составляющими в Сообществе Квидака. 
— А править этим, сообществом будет, разумеется, Квидак, — заметил Соренсен. — Как пирог ни режь, а начинка все та ж. 
— Вы судите о том, чего не знаете, — сказал Квидак. — Мы достаточно побеседовали. В ближайшие пять минут я готов умертвить одного человека. Намерены вы слиться со мной или нет? 
Соренсен взглянул на Дрейка. Дрейк включил передатчик. Пока передатчик нагревался, на крышу обрушились струи дождя. Дрейк поднял микрофон, постучал по нему и услышал в динамике щелчок. 
— Работает, — сказал он. 
В это мгновение что-то ударилось в затянутое сеткой окно. Сетка провисла: в ней трепыхался крылан, свирепо посматривая на людей крохотными красными глазками. 
— Забейте окно! — крикнул Соренсен. 
Не успел он договорить, как вторая летучая мышь врезалась в сетку, пробила ее и шлепнулась на пол. Ее прикончили, но в дыру влетели еще четыре крылана. Дрейк остервенело от них отбивался, однако не сумел отогнать их от рации. Летучие мыши метили ему прямо в глаза, и Дрейку пришлось отступить. Один крылан угодил под удар и упал на землю с переломанным крылом, но остальные добрались до рации и столкнули ее со стола. 
Дрейк безуспешно попытался ее подхватить. Он услышал, как лопнули лампы, но должен был защищать глаза. 
Через несколько минут они прикончили еще двух крыланов, а уцелевшие удрали в окно. Окна забили досками. Дрейк наклонился и осмотрел передатчик. 
— Удастся наладить? — спросил Соренсен. 
— И думать нечего, — ответил Дрейк. — Они выдрали все провода. 
— Что же нам теперь делать? 
— Не знаю. 
Раздался голос Квидака: 
— Вы должны немедленно дать ответ. 
Никто не сказал ни слова. 
— В таком случае, — произнес Квидак, — я вынужден, как ни жаль, одного из вас сейчас умертвить. 

7. 

Дождь хлестал по железной крыше, ветер задувал все сильнее. Издалека приближались раскаты грома. Но в сарае раскаленный воздух стоял неподвижно. Висевший на центральной балке керосиновый фонарь освещал середину помещения резким желтым светом, оставляя углы в глубокой тени. Кладоискатели подались к центру, подальше от стен, и стали спинами друг к другу, что натолкнуло Дрейка на сравнение со стадом бизонов, сбившихся в круг для отпора волку, которого они чуют, хотя еще не видят. 
Кейбл сказал: 
— Послушайте, может, попробовать это сообщество Квидака? Может, оно не такое уж страшное, как... 
— Заткнись! — отрезал Дрейк. 
— Сами подумайте, — увещевал Кейбл, — это все-таки лучше, чем помирать, скажете нет? 
— Пока никто еще не умирает, — возразил Дрейк. — Сделай милость, заткнись и гляди в оба. 
— Меня сейчас, кажется, вырвет, — сказал Кейбл. — Выпусти меня, Дэн. 
— Блюй, где стоишь, — посоветовал Дрейк. — И не забывай смотреть в оба. 
— Нет у тебя права мне приказывать! — заявил Кейбл и шагнул было к двери, но сразу же отскочил. 
В дюймовый зазор между дверью и полом пролез желтоватый скорпион. Рисетич раздавил его каблуком, растоптал в кашу и завертелся на месте, отмахиваясь от трех ос, которые проникли через забитое окно. 
— Плевать на ос! — крикнул Дрейк. — Следите за полом! 
Из тени выползли несколько мохнатых пауков. Они ворочались на земле, а Дрейк и Рисетич лупили по ним прикладами. Бирнс заметил, что из-под двери вылезает огромная плоская многоножка. Он попробовал на нее наступить, промахнулся, многоножка мигом очутилась у него на ботинке, потом выше — на голой икре. Бирнс взвыл: вокруг ноги у него словно обвилась раскаленная стальная лента. Он успел, однако, раздавить многоножку, прежде чем потерял сознание. 
Дрейк осмотрел ранку и решил, что она не смертельна. Он растоптал еще одного паука, но тут Соренсен тронул его за плечо. Дрейк поглядел в дальний угол, куда тот показывал. 
К ним скользили две большие змеи. Дрейк признал в них черных гадюк. Обычно пугливые, сейчас они наступали с бесстрашием тигра. 
Кладоискатели в ужасе заметались, пытаясь увернуться от змей. Дрейк выхватил револьвер и опустился на одно колено. Не обращая внимания на ос, которые вились вокруг, он в колеблющемся свете фонаря попытался взять на мушку изящную живую мишень. 
Гром ударил прямо над головой. Долгая вспышка молнии осветила сарай, сбив Дрейку прицел. Он выстрелил, промахнулся и приготовился отразить нападение. 
Змеи не стали нападать. Они уползали, отступая к крысиному ходу, через который проникли. Одна быстро проскользнула в нору, вторая двинулась следом, но остановилась на полдороге. 
Соренсен тщательно прицелился из винтовки, но Дрейк отвел ствол: 
— Постой-ка минутку! 
Змея помешкала, затем выползла из норы и снова заскользила по направлению к людям. 
Новый раскат грома и яркая вспышка. Гадюка повернула назад и, извиваясь, исчезла в норе. 
— В чем дело? — спросил Соренсен. — Они испугались грозы? 
— Нет, вся хитрость в молнии! — ответил Дрейк. — Вот почему Квидак так спешил. Он знал, что надвигается буря, а он еще не успел закрепиться на острове. 
— Что ты хочешь сказать? 
— Молния, — объяснил Дрейк. — Электрическая буря! Она глушит его радиокоманды! А когда его заглушают, звери снова становятся обычным зверьем и ведут себя как им и положено. Чтобы восстановить управление, ему требуется время. 
— Буря когда-нибудь кончится, — сказал Кейбл. 
— На наш век, может, и хватит, — сказал Дрейк. Он взял пеленгаторы и вручил один из них Соренсену. — Пойдем, Билл. Мы выследим эту тварь прямо сейчас. 
— Эй, — позвал Рисетич, — а мне что делать? 
— Можешь пойти искупаться, если через час не вернемся, — ответил Дрейк. 
Дождь сек косыми струями, подгоняемый яростными порывами юго-западного ветра. Гром гремел не смолкая, и каждая молния, как казалось Дрейку и Соренсену, метила прямо в них. Они дошли до джунглей и остановились. 
— Здесь мы разойдемся, — сказал Дрейк. — Так больше шансов сойтись на Квидаке. 
— Верно, — согласился Соренсен. — Береги себя, Дэн. 
Соренсен нырнул в джунгли. Дрейк прошел пятьдесят ярдов вдоль опушки и тоже шагнул в заросли. 
Он продирался напрямик; за поясом у него был револьвер, в одной руке пеленгатор, в другой — фонарик. Джунгли, чудилось ему, жили своей собственной злой жизнью, как будто ими заправлял Квидак. Лианы коварно обвивались вокруг ног, а кусты стремились заключить его в свои цепкие объятия. Каждая ветка так и норовила хлестнуть его по лицу, словно это доставляло ей особое удовольствие. 
Пеленгатор отзывался на разряд при каждой вспышке, так что Дрейк с большим трудом держался курса. Но Квидаку, конечно, достается еще и не так, напоминал он себе. В перерывах между разрядами молний Дрейк выверял пеленг. Чем глубже он забирался в джунгли, тем сильнее становился сигнал Квидака. 
Через некоторое время он отметил, что промежутки между вспышками увеличиваются. Буря уносилась к северу. Сколько еще молнии будут ему защитой? Десять, пятнадцать минут? 
Он услышал поскуливание и повел фонариком. К нему приближался его пес Оро. Его ли? А может, Квидака? 
— Давай, старина, — подбодрил Дрейк. Он подумал, не бросить ли пеленгатор, чтобы вытащить из-за пояса револьвер, но не знал, будет ли тот стрелять после такого ливня. 
Оро подошел и лизнул ему руку. Его пес. По крайней мере пока не кончилась буря. 
Они двинулись вместе. Гром переместился на север. Сигнал в пеленгаторе звучал во всю силу. Где-то тут... 
Он увидел свет от другого фонарика. Навстречу ему вышел запыхавшийся Соренсен. В зарослях он порядком ободрался и поцарапался, но не потерял ни винтовки, ни пеленгатора с фонариком. 
Оро яростно заскреб лапами перед кустом. Все озарилось долгой вспышкой, и они увидели Квидака. 
В эти последние секунды до Дрейка дошло, что дождь кончился. Перестали сверкать и молнии. Он бросил пеленгатор. Наставив фонарик, он попытался взять на прицел Квидака, который зашевелился и прыгнул... 
На шею Соренсену, точно над правой ключицей. 
Соренсен вскинул руки и тут же их опустил. Потом повернулся к Дрейку и, не дрогнув ни единым мускулом, поднял винтовку. У него был такой вид, словно убить Дрейка — единственная цель его жизни. 
Дрейк выстрелил почти в упор. Пуля развернула Соренсена, и он упал, выронив винтовку. 
Дрейк склонился над ним с револьвером наготове. Он понял, что не промахнулся. Пуля прошла как раз над правой ключицей. Рана была скверная. Но Квидаку, который оказался непосредственно на пути пули, пришлось много хуже. От него только и осталось что с пяток черных капель на рубашке Соренсена. 
Дрейк торопливо забинтовал Соренсена и взвалил на спину. Он спрашивал себя, смог бы он выстрелить, очутись Квидак над сердцем Соренсена, или на горле, или на лбу. 
Лучше об этом не думать, решил Дрейк. 
Он двинулся назад в лагерь, и его пес затрусил с ним рядом. 

Алтарь

С улыбкой на гладко выбритом лице мистер Слейтер легкой подпрыгивающей походкой шел к железнодорожной станции по Кленовой улице. Весеннее утро было просто чудесным. 
Мистер Слейтер мурлыкал про себя мотивчик, радуясь пешей прогулке в семь кварталов. Всю зиму преодолевать такое расстояние казалось ему делом весьма занудным, однако нынешняя погода полностью возмещала неудобства пути. Какое удовольствие — жить, и какая радость — совершать ежедневные поездки в город! 
И тут его остановил человек в светло-голубом пальто. 
— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Не подскажете ли дорогу к Алтарю Баз-Матайна? 
Мистер Слейтер, все еще переполненный весенним радостным настроением, задумался. 
— Баз-Матайна? Как вы сказали? Алтарь Баз-Матайна? 
— Совершенно верно, — с извиняющейся улыбкой подтвердил необычайно высокого роста незнакомец с темным вытянутым лицом. 
По виду явно нездешний, решил мистер Слейтер. 
— Страшно извиняюсь, — после непродолжительного размышления ответил он, но, по-моему, я вообще не слыхал о таком. 
— Все равно спасибо, — благодарно кивнув, сказал темнокожий и направился в сторону центра. А мистер Слейтер пошел к станции. 
Лишь после того как кондуктор прокомпостировал ему билет, мистер Слейтер вспомнил о случайной встрече. Баз-Матайн, твердил он про себя, пока поезд проносился по туманным каменистым полям Нью-Джерси. Баз-Матайн. Должно быть, незнакомец ошибся, решил мистер Слейтер. Северная Амбросия в Нью-Джерси представляла собой маленький городок, настолько маленький, что местный житель знал в нем каждую улицу, каждый дом или магазин. Особенно такой местный как мистер Слейтер, живущий здесь уже почти двадцать лет. 
По прошествии половины рабочего дня мистер Слейтер застал себя за тем, что сидит, постукивая карандашом по стеклянной крышке стола, и думает о незнакомце в светло-голубом пальто. Явно нездешний, он весьма странно смотрелся в Новой Амбросии, тихом и изысканном, оседлом пригороде, где люди носили добротные деловые костюмы и коричневые портфели. Встречались среди жителей и толстяки, встречались и худенькие, но чтобы принять кого-то из них за члена религиозного братства? 
Мистер Слейтер выбросил эти мысли из головы. После работы он на метро доехал до Хобокена, затем на поезде до Северной Амбросии, и наконец опять пешком от станции до дома. 
По пути к дому он снова повстречал незнакомца. 
— Нашел, — сообщил тот. — Хоть и с трудом, но нашел. 
— А где это? — поинтересовался, остановившись, мистер Слейтер. 
— Рядом с Храмом Темных Таинств Изизы, — ответил незнакомец. — Какой же я бестолковый! Мне следовало спросить о нем сразу. Я знал, что это где-то неподалеку, но мне не пришло в голову... 
— Храмом чего? — переспросил мистер Слейтер. 
— Темных Таинств Изизы, — повторил темнокожий. — Ну там не конкуренты, конечно. Провидцы да колдуны, циклы плодородия и тому подобная мура. Не сравнимо с нашей компетенцией. 
— Понимаю, — согласился мистер Слейтер, в ранних весенних сумерках внимательно разглядывая незнакомца. — Я, собственно, почему спросил: ведь я уже много лет живу в этом городе, но, вроде, никогда не слышал... 
— Вот те на! — воскликнул незнакомец, поглядев на часы. — Даже не подозревал, что уже столь поздний час. Если не потороплюсь, то задержу церемонию. 
И дружески махнув рукой, поспешно удалился. 
А мистер Слейтер неторопливым шагом направился домой, размышляя по пути об услышанном. Алтарь Баз-Матайна. Темные Таинства Изизы. Похоже на секты. Неужели в его городке есть и такие места? Невероятно. Да просто никто не сдаст в аренду помещения подобным людям. 
После ужина мистер Слейтер сверился по телефонному справочнику. Однако в списках абонентов не значились ни Баз-Матайн, ни Храм Темных Таинств Изизы. В службе информации о них вообще не знали. 
Странно, подумал мистер Слейтер. Чуть погодя, он рассказал жене о встречах с незнакомцем. 
— Чушь, — заявила та, поправляя передник. — В нашем городе невозможно основать какую-либо секту. Не то что секту, — женский клуб. Бизнес Бюро не позволит. 
Мистер Слейтер согласился. Скорее всего незнакомец ошибся городом. Наверно, секты обосновались в Южной Амбросии, соседнем городке с несколькими барами, кинотеатрами и явно нежелательными элементами среди населения. 
На следующее утро, в среду, мистер Слейтер поискал взглядом незнакомца, но заметил лишь своих повседневных спутников. На обратном пути — то же самое. Очевидно, незнакомец посетил Алтарь и отбыл. Или же приступил к службе в часы, не совпадавшие с часами поездок мистера Слейтера. 
В понедельник мистер Слейтер замешкался и вышел из дому на несколько минут позже обычного, а потому очень спешил, чтобы не опоздать на поезд. И тут впереди он заметил голубое пальто. 
— Эй, привет! — окликнул пальто мистер Слейтер. 
— О? Привет! — расплываясь в улыбке, отозвался темнокожий. — Удивлен. Наши пути опять пересеклись. 
— Я тоже, — замедлив ход, согласился мистер Слейтер. Незнакомец шел, явно наслаждаясь прекрасной погодой. 
Мистер Слейтер понял, что на поезд уже не успеет. 
— Ну и как там дела в Алтаре? — поинтересовался он. 
— Да так себе, — сцепив за спиной руки, ответил незнакомец. — Откровенно говоря, у нас крупные неприятности. 
— О? — заинтересованно произнес мистер Слейтер. 
— Да, — ответил темнокожий, и его лицо посерьезнело. — Старейшина Азеротен, мэр, грозит отобрать у нас лицензию в Северной Амбросии. Говорит, мы, дескать, не выполняем свою хартию. Но спрашиваю вас, а как мы можем? Шайка Дионисус-Африкануса на той стороне улицы перехватывает всех годных, а синдикат Папы Легба-Дамбаллы, что двумя домами раньше, забирает даже не годных... Ну что можно сделать? Как работать в таких условиях? 
— Звучит не больно хорошо, — согласился мистер Слейтер. 
— Это еще не все, — продолжал незнакомец. — Наш верховный жрец грозит уходом, если мы не проведем какую-нибудь акцию. Он адепт седьмой ступени, и один Брама знает, где мы еще найдем другого. 
— М-м-м, пробормотал мистер Слейтер. 
— Вот почему я здесь, и если в Алтаре намерены использовать умную деловую практику, я подойду им лучше всего. Я, знаете ли, менеджер нового типа. 
— О? — удивился мистер Слейтер. — Вы перестраиваетесь? 
— Некоторым образом, — ответил незнакомец. — Смотрите, это, похоже... 
К темнокожему незнакомцу подбежал толстенький коротышка и схватил его за рукав. 
— Элор, — запыхаясь, выпалил он. — Я ошибся в дате. Тот самый понедельник именно сегодня. Сегодня, а не на следующей неделе. 
— Черт! — отрывисто ругнулся темнокожий. — Вы должны извинить меня. Это крайне необходимо, — обратился он к мистеру Слейтеру и поспешил прочь вместе с коротышкой. 
Мистер Слейтер опоздал на работу на полчаса, но ему было на это наплевать. Все абсолютно ясно, думал он, сидя за столом. Несколько сект в борьбе за паству развязали в Северной Амбросии настоящую войну, а мэр, вместо того чтобы изгнать их всех, сидит, сложа руки, а может, даже и взятки берет. 
Мистер Слейтер гневно стукнул карандашом по крышке стола. Как такое возможно? Утаить что-либо в Северной Амбросии? В таком маленьком городке? Где мистер Слейтер добрую половину жителей знал по именам? И чтобы нечто подобное осталось незамеченным? 
Он возбужденно схватился за телефон. 
Информационная служба не дала ему номеров ни Дионисус-Африкануса, ни Папы Легбы или там Дамбаллы. Мэром Северной Амбросии, как ему сообщили, был не Азеротен, а некто по фамилии Миллер. Мистер Слейтер позвонил ему. 
Разговор с мэром его не удовлетворил. Мэр утверждал, что знает в городе буквально все, включая каждую церковь и каждую масонскую ложу. И если здесь и есть какие-то секты, которых здесь даже не может быть, то про них он тоже знает. 
— Вас попросту обманули, дорогой мой, — слишком напыщенно, по мнению мистера Слейтера, заявил мэр Миллер. — В городе нет людей с подобными именами, и нет таких организаций. Да мы бы просто не позволили сшиваться им в нашем городе. 
Домой мистер Слейтер добирался в глубокой задумчивости. Сойдя с поезда на платформу, он увидел Элора, торопливо переходящего Дубовую улицу быстрыми короткими шагами. 
Мистер Слейтер окликнул его, и Элор остановился. 
— Не мог у опаздывать, — весело объяснил он. — Скоро начало церемонии, и мне необходимо быть там. Болван Лайджен ошибся. 
Лайджен, наверно, тот самый толстяк, который утром увел Элора, решил мистер Слейтер. 
— Он такой рассеянный, — продолжал Элор. — Разве можно представить себе грамотного астролога, на целую неделю ошибающегося в сроке сближения Сатурна со Скорпионом? Впрочем, не важно. Церемония сегодня вечером, будет ли налицо весь состав участников действия или нет. 
— А можно мне пойти? — без колебаний попросился мистер Слейтер. — Я имею в виду, если у вас не хватает участников. 
— Такого прецедента еще не бывало, — пробормотал Элор. 
— Я действительно хочу, — настаивал мистер Слейтер, увидев шанс проникнуть в глубины таинства. — Не уверен, что это будет справедливо по отношению к вам, — сказал Элор. Его темное лицо выражало задумчивость. 
— Так сразу, без подготовки... 
— Я буду вести себя как надо, — продолжал упрашивать мистер Слейтер. Если это ему удастся, то он утрет мэру нос и подкинет в руки подходящий материяльчик. — Мне очень хочется пойти. Вы разожгли мое любопытство. 
— Ладно, — согласился Элор. — Но нам лучше поторопиться. 
Они направились по Дубовой улице к центру города. Дойдя до первых рядов магазинов, Элор свернул. Он провел мистера Слейтера еще через два квартала, потом через два квартала в обратную сторону, затем еще квартал. После чего они двинулись в направлении железнодорожной станции. 
Стемнело. 
— Разве нет пути поближе? — поинтересовался мистер Слейтер. 
— О нет, — ответил Элор. — Это самая короткая дорога. Если б вы знали, как я плутал в первый раз... 
Они продолжали идти, огибая кварталы, возвращаясь, переходя улицы, по которым уже проходили, петляя по всему городу, так, хорошо знакомому мистеру Слейтеру. 
Однако, когда стемнело еще больше, и они стали выходить на знакомые улицы из неизвестных направлений, мистера Слейтера охватило некоторое смущение. Он, конечно, знал, где находится, но постоянное кружение по городу сбивало с толку. 
Как странно, подумал он, оказывается, можно заблудиться в собственном городе, даже прожив в нем почти двадцать лет. 
Мистер Слейтер попытался определить, на какой они улице, не глядя на указатель, но тут они сделали еще один неожиданный поворот. Он уже было решил, что они возвращаются в Ореховый переулок, но вдруг обнаружил, что не помнит следующего перекрестка. Проходя угол, мистер Слейтер взглянул на указатель. 
И прочел: Левый Проход. 
Улицы в Северной Амбросии с таким названием он не помнил. 
Здесь не было уличных фонарей, и мистер Слейтер обнаружил, что не узнает ни одного магазина. Очень странно, а он ведь думал, что уж в Северной-то Амбросии прекрасно знает каждый торговый квартал. 
Мистер Слейтер вздрогнул от неожиданности, когда они миновали черное приземистое здание с матово освещенной табличкой. 
Которая гласила: Храм Темных Таинств Изизы. 
— Нынче вечером у них довольно тихо, а? — заметил Элор, проследив за взглядом мистера Слейтера. — Нам следует поспешить. 
И прибавил шагу, не оставив идущему за ним мистеру Слейтеру времени на расспросы. 
Строения становились все страннее и незнакомее по мере продвижения по этой темной улице. Здания были различны и по виду и по размерам: какие-то выглядели новыми и ухоженными, другие же — древними и запущенными. Существование в Северной Амбросии такого квартала мистер Слейтер просто не мог себе вообразить. Город в городе? Ночная Северная Амбросия, о которой ничего не знают ее дневные обитатели? Или же Северная Амбросия, в которую можно попасть, лишь петляя по городу извилистым путем по знакомым улицам? 
— А здесь совершаются фаллические ритуалы, — сообщил Элор, указывая на высокое стройное здание. Рядом притулился кривой, осевший на один бок дом. 
— А это — резиденция Дамбаллы, — .пояснил Элор, указывая на него. 
Завершалась улица длинной невысокой постройкой белого цвета. Мистер Слейтер не успел рассмотреть ее, поскольку Элор взял его за руку и поспешно ввел внутрь. 
— Мне следует быть расторопнее, — еле слышно пробормотал Элор. 
Внутри была кромешная тьма. Мистер Слейтер ощущал вокруг себя какие-то движения, а потом начал различать слабый белый свет. Элор подвел его к источнику света, сообщив дружелюбным голосом: 
— Вы действительно выручили меня. 
— Привел? — спросил из света высокий голос. Мистер Слейтер уже начал кое-что различать в темноте, а когда глаза совсем привыкли к мраку, он увидел маленького старика, стоявшего перед источником света. 
Старик держал необыкновенно длинный нож. 
— Конечно, — ответил Элор. — И он сам тоже хотел. "Источник белого света подвешен над алтарем", — понял мистер Слейтер. Рефлекторным движением он развернулся, пытаясь убежать, но рука Элора крепко сжала его запястье. 
— Теперь вы не можете покинуть нас, — вежливо объяснил Элор. — Мы готовы начинать. 
И множество рук неотвратимо потянули мистера Слейтера к Алтарю. 

Попробуй докажи

Руки уже очень устали, но он снова поднял молоток и зубило. Осталось совсем немного — высечь последние две-три буквы в твердом граните. Наконец он поставил последнюю точку и выпрямился, небрежно уронив инструменты на пол пещеры. Вытерев пот с грязного, заросшего щетиной лица, он с гордостью прочел: 
Я ВОССТАЛ ИЗ ПЛАНЕТНОЙ ГРЯЗИ. НАГОЙ И БЕЗЗАЩИТНЫЙ, Я СТАЛ ИЗГОТОВЛЯТЬ ОРУДИЯ ТРУДА. Я СТРОИЛ И РАЗРУШАЛ, ТВОРИЛ И УНИЧТОЖАЛ. Я СОЗДАЛ НЕЧТО СИЛЬНЕЕ СЕБЯ, И ОНО МЕНЯ УНИЧТОЖИЛО. 
МОЕ ИМЯ ЧЕЛОВЕК, И ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ТВОРЕНИЕ. 
Он улыбнулся. Получилось совсем неплохо. Возможно, не совсем грамотно, зато удачный некролог человечеству, написанный последним человеком. Он взглянул на инструменты. Все, решил он, больше они не нужны. Он тут же растворил их и, проголодавшись после долгой работы, присел на корточки в уголке пещеры и сотворил обед. Уставившись на еду, он никак не мог понять, чего же не хватает, и затем с виноватой улыбкой сотворил стол, стул, приборы и тарелки. Опять забыл, раздраженно подумал он. 
Хотя спешить было некуда, он ел торопливо, отметив про себя странный факт: когда он не задумывал что-то особенное, всегда сотворял гамбургер, картофельное пюре, бобы, хлеб и мороженое. Привычка, решил он. Пообедав, он растворил остатки пищи вместе с тарелками, приборами и столом. Стул он оставил и, усевшись на него, задумчиво уставился на надпись. Хороша-то она хороша, подумал он, да только кроме меня ее читать некому. 
У него не возникало и тени сомнения в том, что он последний живой человек на Земле. Война оказалась тщательной — на такую тщательность способен только человек, до предела дотошное животное. Нейтралов в ней не было, и отсидеться в сторонке тоже не удалось никому. Пришлось выбирать — или ты с нами, или против нас. Бактерии, газы и радиация укрыли Землю гигантским саваном. В первые дни войны одно несокрушимое секретное оружие с почти монотонной регулярностью одерживало верх над другим, столь же секретным. И еще долго после того как последний палец нажал последнюю кнопку; автоматически запускающиеся и самонаводящиеся бомбы и ракеты продолжали сыпаться на несчастную планету, превратив ее от полюса до полюса в гигантскую, абсолютно мертвую свалку. 
Почти все это он видел собственными глазами и приземлился, лишь окончательно убедившись, что последняя бомба уже упала. 
Тоже мне умник, с горечью подумал он, разглядывая из пещеры покрытую застывшей лавой равнину, на которой стоял его корабль, и иззубренные вершины гор вдалеке. 
И к тому же предатель. Впрочем, кого это сейчас волнует? 
Он был капитаном сил обороны Западного полушария. После двух дней войны он понял, каким будет конец, и взлетел, набив свой крейсер консервами, баллонами с воздухом и водой. Он знал, что в этой суматохе всеобщего уничтожения его никто не хватится, а через несколько дней уже и вспоминать будет некому. Посадив корабль на темной стороне Луны, он стал ждать. Война оказалась двенадцатидневной — он предполагал две недели, — но пришлось ждать почти полгода, прежде чем упала последняя автоматическая ракета. Тогда он и вернулся. Чтобы обнаружить, что уцелел он один... 
Когда-то он надеялся, что кто-нибудь еще осознает всю бессмысленность происходящего, загрузит корабль и тоже спрячется на обратной стороне Луны. Очевидно, если кто-то и хотел так поступить, то уже не успел. Он надеялся обнаружить рассеянные кучки уцелевших, но ему не повезло и здесь. Война оказалась слишком тщательной. 
Посадка на Землю должна была его убить, ведь здесь сам воздух был отравлен. Ему было все равно — но он продолжал жить. Всевозможные болезни и радиация также словно и не существовали — наверное, это тоже было частью его новой способности. И того и другого он нахватался с избытком, перелетая над выжженными дотла равнинами и долинами опаленных атомным пламенем гор от руин одного города к развалинам другого. Жизни он не нашел, зато обнаружил нечто другое. 
На третий день он открыл, что может творить. Оплавленные камни и металл нагнали на него такую тоску, что он страстно пожелал увидеть хотя бы одно зеленое дерево. И оно возникло. Испытывая на все лады свое новое умение, он понял, что способен сотворить любой предмет, лишь бы он раньше его видел или хотя бы знал о нем понаслышке. 
Хорошо знакомые предметы получались лучше всего. То, о чем он узнал из книг или разговоров — к примеру дворцы, — выходили кособокими и недоделанными, но, постаравшись, он мысленными усилиями обычно подправлял неудачные детали. Все его творения были объемными, а еда не только имела прежний вкус, но даже насыщала. Сотворив нечто, он мог полностью про это забыть, отправиться спать, а наутро увидеть вчерашнее творение неизменным. Он умел и уничтожать достаточно было сосредоточиться. Впрочем, на уничтожение крупных предметов и времени уходило больше. 
Он мог уничтожать и предметы, которые сам не делал — те же горы и долины, — но с еще большими усилиями. Выходило так, что с материей легче обращаться, если хотя бы раз из нее что-то вылепить. Он даже мог сотворять птиц и мелких животных — вернее, нечто похожее на птиц и животных. 
Но людей он не пытался создавать никогда. 
Он был не ученым, а просто пилотом космического корабля. Его познания в атомной теории были смутными, а о генетике он и вовсе не имел представления и мог лишь предполагать, что то ли в плазме клеток его тела или мозга, то ли в материи планеты произошли некие изменения. Почему и каким образом? Да не все ли равно? факт есть факт, и он воспринял его таким, каков он есть. 
Он снова пристально вгляделся в надпись. Какая-то мысль не давала ему покоя. 
Разумеется, он мог эту надпись попросту сотворить, но не знал. сохранятся ли созданные им предметы после его смерти. На вид они казались достаточно стабильными, но кто их знает — вдруг они перестанут существовать и исчезнут вместе с ним. Поэтому он пошел на компромисс — сотворил инструменты, но высекал буквы на гранитной стене, которую сам не делал. Надпись ради лучшей сохранности он сделал на внутренней стене пещеры, проведя долгие часы за напряженной работой и здесь же перекусывая и отсыпаясь. 
Из пещеры был виден корабль, одиноким столбиком торчащий на плоской равнине, покрытой опаленным грунтом. Он не торопился в него возвращаться. На шестой день, глубоко и навечно выбив буквы в граните, он закончил надпись. 
Наконец он понял, что именно не давало ему покоя, когда он разглядывал серый гранит. Прочитать надпись смогут только гости из космоса. "Но как они поймут ее смысл?" — подумал он, раздраженно всматриваясь в творение собственных рук. Нужно было высечь не буквы, а символы. Но какие символы? Математические? Разумеется — но что они поведают им о Человеке? Да с чего он вообще решил, что они непременно натолкнутся на эту пещеру? Какой смысл в надписи, если вся история Человека и так написана на поверхности Земли, навечно вплавлена в земную кору атомным пламенем. Было бы кому ее прочесть... Он тут же выругал себя за то, что тупо потратил шесть дней на бессмысленную работу, и уже собрался растворить надпись, но обернулся, неожиданно услышав у входа в пещеру чьи-то шаги. 
Он так вскочил со стула, что едва не упал. 
Там стояла девушка — высокая, темноволосая, в грязном порванном комбинезоне. Он быстро моргнул, но девушка не исчезла. 
— Привет, — сказала она, заходя в пещеру. — Я еще в долине слышала, как ты громыхаешь. 
Он автоматически предложил ей стул и сотворил второй для себя. Прежде чем сесть, она недоверчиво пощупала стул. 
— Я видела, как ты это сделал, — сказала она, — но... глазам своим не верю. Зеркала? 
— Нет, — неуверенно пробормотал он. — Я умею... творить. Видишь ли, я способен... погоди-ка! Ты как здесь оказалась? 
Он начал перебирать возможные варианты, еще не задав вопроса. Пряталась в пещере? Отсиделась на вершине горы? Нет, мог быть только один способ... 
— Я спряталась в твоем корабле, дружище. — Девушка откинулась на спинку стула и обхватила руками колено. — Когда ты начал загружать корабль, я поняла, что ты намерен срочно смазать пятки. А мне надоело по восемнадцать часов в сутки вставлять предохранители, вот я и решила составить тебе компанию. Еще кто-нибудь выжил? 
— Нет. Но почему же я тебя не заметил? Он разглядывал красивую даже в лохмотьях девушку... и в его голове мелькнула смутная догадка. Вытянув руку, он осторожно тронул ее плечо. Девушка не отстранилась, но на ее симпатичном личике отразилась обида. 
— Да настоящая я, настоящая, — бросила она. — Ты наверняка видел меня на базе. Неужели не вспомнил? 
Он попытался вспомнить те времена, когда еще существовала база — с тех пор, кажется, миновал целый век. Да, была там темноволосая девушка, да только она его словно и не замечала. 
— Через пару часов после взлета я решила, что замерзну насмерть, пожаловалась она. — Ну, если не насмерть, то до потери сознания. Какая же в твоей жестянке паршивая система обогрева! 
Она даже вздрогнула от таких воспоминаний. 
— На полный обогрев ушло бы слишком много кислорода, — пояснил он. — Тепло и воздух я тратил только на пилотскую кабину. А когда шел на корму за припасами, надевал скафандр. 
— Я так рада, что ты меня не заметил, — рассмеялась она. — Жуткий, должно быть, был у меня видик — словно заиндевевший покойник. Представляю, какая из меня получилась спящая красавица! Словом, я замерзла. А когда ты открыл все отсеки, я ожила. Вот и вся история. Наверное, пару дней приходила в себя. И как ты меня ухитрился не заметить? 
— Просто я не особо приглядывался в кладовых, — признался он. — Довольно быстро выяснилось, что мне припасы, собственно, и не нужны. Странно, мне кажется, я все отсеки открывал. Но никак не припомню... 
— А это что такое? — спросила она, взглянув на надпись. 
— Решил оставить что-то вроде памятника... 
— И кто это будет читать? — практично поинтересовалась она. 
— Вероятно, никто. Дурацкая была идея. — Он сосредоточился, и через несколько секунд гранит снова стал гладким. — Все равно не понимаю, как ты смогла выжить, — удивленно произнес он. 
— Как видишь, выжила. Я тоже не понимаю, как ты это проделываешь, показала она на стул и стену, — зато принимаю сам факт, что ты это умеешь. Почему бы и тебе не поверить в то, что я жива? 
— Постарайся понять меня правильно, — попросил мужчина. — Мне очень сильно хотелось разделить с кем-нибудь свое одиночество, особенно с женщиной. Просто дело в том... отвернись. 
Она бросила на него удивленный взгляд, но выполнила просьбу. Он быстро уничтожил щетину на лице и сотворил чистые выглаженные брюки и рубашку. Сбросив потрепанную форму, он переоделся и уничтожил лохмотья, а напоследок сотворил расческу и привел в порядок спутанные волосы. 
— Порядок. Можешь поворачиваться. 
— Недурно, — улыбнулась она, оглядев его от макушки до пяток. — Одолжи-ка мне расческу и, будь добр, сделай мне платье. Двенадцатый размер, но только по фигуре. 
Он и не подозревал, насколько обманчивы бывают женские фигуры. Две попытки пошли прахом, и лишь с третьей он сотворил нечто подходящее, добавив к платью золотые туфельки на высоких каблуках. 
— Жмут немного, — заметила она, примеривая обновку, — да и без тротуаров не очень-то практичны. Но все равно большое спасибо. Твой фокус навсегда решает проблему рождественских подарков, верно? 
Ее волосы блестели на ярком послеполуденном солнце, и вообще выглядела она очень привлекательной, теплой и какой-то удивительно человечной, — Попробуй, может, и ты сумеешь творить, — нетерпеливо произнес он, страстно желая разделить с ней поразительную новую способность. 
— Уже пыталась. Все напрасно. И этот мир принадлежит мужчинам. 
— Но как мне совершенно точно убедиться, что ты настоящая? — нахмурился он. 
— Ты опять за свое? А помнишь ли ты, как сотворил меня, мастер? насмешливо бросила она и присела ослабить ремешок на туфельках. 
— Я все время думал... о женщинах, — хмуро произнес он. — А тебя мог создать во сне. Вдруг мое подсознание обладает теми же способностями, что и сознание? И воспоминаниями я мог тебя тоже снабдить сам — да еще какими убедительными. А если ты продукт моего подсознания, то уж оно бы постаралось провернуть все так, чтобы сознание ни о чем не подозревало. 
— Чушь собачья! 
— Потому что если мое сознание обо всем узнает, — упрямо продолжил он, оно отвергнет твое существование. А твоей главной функцией, как продукта моего подсознания, станет не дать мне догадаться об истине. Доказать всеми доступными тебе способами, любой логикой, что ты... 
— Хорошо. Тогда попробуй сотворить женщину, коли твое сознание такое всесильное! 
Она скрестила на груди руки, откинулась на спинку стула и резко кивнула. 
— Хорошо. 
Он уперся взглядом в стену пещеры. Возле нее начала появляться женщина уродливое неуклюжее существо. Одна рука оказалась короче другой, ноги слишком длинные. Сосредоточившись сильнее, он добился более или менее правильных пропорций, но глаза по-прежнему сидели криво, а из горбатой спины торчали скрюченные руки. Получилась оболочка без мозга и внутренних органов, автомат. Он велел существу говорить, но из бесформенного рта вырвалось лишь бульканье он забыл про голосовые связки. Содрогнувшись, он уничтожил кошмарную уродину. 
— Я не скульптор, — признал он. — И не Бог. 
— Рада, что до тебя наконец дошло. 
— Но все равно это не доказывает, что ты настоящая, — упрямо повторил он. — Я не знаю, какие штучки способно выкинуть, мое подсознание. 
— Сделай мне что-нибудь, — отрывисто произнесла она. — Надоело слушать эту чушь. 
Я ее обидел, понял он. Нас на Земле всего двое, а я ее обидел. Он кивнул, взял ее за руку и вывел из пещеры. И сотворил на равнине город. Он уже пробовал подобное несколько дней назад, и во второй раз получилось легче. Город получился особый, он создал его, вспомнив картинки из "Тысячи и одной ночи" и свои детские мечты. Он тянулся в небо, черный, белый и розовый. Рубиново мерцали стены с воротами из инкрустированного серебром черного дерева. На башнях из червонного золота сверкали сапфиры. К вершине самого высокого шпиля вела величественная лестница из молочно-белой слоновой кости с тысячами мраморных, в прожилках, ступенек. Над голубыми лагунами порхали птички, а в спокойных глубинах мелькали серебристые и золотистые рыбы. 
Они пошли через город, и он создавал для нее белые, желтые и красные розы и целые сады с удивительными цветами. Между двумя зданиями с куполами и шпилями он сотворил огромный пруд, добавил прогулочную барку с пурпурным балдахином и загрузил ее всевозможной едой и напитками — всем, что успел вспомнить. 
Они поплыли, освежаемые созданным им легким ветерком. 
— И все это фальшивое, — напомнил он немного погодя. 
— Вовсе нет, — улыбнулась она. — Коснись и убедишься, что все настоящее. 
— А что будет после моей смерти? 
— Не все ли равно? Кстати, с таким талантом тебе любая болезнь нипочем. А может, ты справишься и со старостью и смертью. 
Она сорвала склонившийся к воде цветок и вдохнула его аромат. 
— Стоит тебе пожелать, и ты не дашь ему завянуть и умереть. Наверняка и для нас можно сделать то же самое, — так в чем проблема? 
— Хочешь попробовать? — спросил он, попыхивая свежесотворенной сигаретой. — Найти новую планету, не тронутую войной? Начать все сначала? 
— Сначала? Ты хочешь сказать... Может, потом. А сейчас мне не хочется даже подходить к кораблю. Он напоминает мне о войне. 
Некоторое время они плыли молча. 
— Теперь ты убедился, что я настоящая? 
— Если честно, еще нет. Но очень хочу в это поверить. 
— Тогда послушай меня, — сказала она, подавшись ближе. — Я настоящая. Она обняла его. — Я всегда была настоящей. Тебе нужны доказательства? Так вот, я знаю, что я настоящая. И ты тоже. Что тебе еще нужно? 
Он долго смотрел на нее, ощущая тепло ее рук, прислушиваясь к дыханию и вдыхая аромат ее волос и кожи. Уникальный и неповторимый. 
— Я тебе верю, — медленно произнес он. — Я люблю тебя. Как... как тебя зовут? Она на секунду задумалась. 
— Джоан. 
— Странно. Я всегда мечтал о девушке по имени Джоан. А фамилия? 
Она поцеловала его. 
Над лагуной кружили созданные им ласточки, безмятежно мелькали в воде рыбки, а его город, гордый и величественный, тянулся до самого подножия залитых лавой гор. 
— Ты так и не сказала мне свою фамилию, — напомнил он. 
— Ах. фамилия. Да кому интересна девичья фамилия — девушка всегда берет фамилию мужа. 
— Женская увертка! 
— А разве я не женщина? — улыбнулась она. 

Бухгалтер

Мистер Дии сидел в большом кресле. Его пояс был ослаблен, на коленях лежали вечерние газеты. Он мирно покуривал трубку и наслаждался жизнью. Сегодня ему удалось продать два амулета и бутылочку приворотного зелья; жена домовито хозяйничала на кухне, откуда шли чудесные ароматы; да и трубка курилась легко... Удовлетворенно вздохнув, мистер Дии зевнул и потянулся. 
Через комнату прошмыгнул Мортон, его девятилетний сын, нагруженный книгами. 
— Как дела в школе? — окликнул мистер Дии. 
— Нормально, — ответил мальчик, замедлив шаги, но не останавливаясь. 
— Что там у тебя? — спросил мистер Дии, махнув на охапку книг в руках сына. 
— Так, еще кое-что по бухгалтерскому учету, — невнятно проговорил Мортон, не глядя на отца. Он исчез в своей комнате. 
Мистер Дии покачал головой. Парень ухитрился втемяшить в башку, что хочет стать бухгалтером. Бухгалтером!.. Спору нет, Мортон действительно здорово считает; и все же эту блажь надо забыть. Его ждет иная, лучшая судьба. 
Раздался звонок. 
Мистер Дии подтянул ремень, торопливо набросил рубашку и открыл дверь. На пороге стояла мисс Грииб, классная руководительница сына. 
— Пожалуйста, заходите, мисс Грииб, — пригласил Дии. — Позволите вас чем-нибудь угостить? 
— Мне некогда, — сказала мисс Грииб и, подбоченясь, застыла на пороге. Серые растрепанные волосы, узкое длинноносое лицо и красные слезящиеся глаза делали ее удивительно похожей на ведьму. Да и немудрено, ведь мисс Грииб и впрямь была ведьмой. 
— Я должна поговорить о вашем сыне, — заявила учительница. 
В этот момент, вытирая руки о передник, из кухни вышла миссис Дии. 
— Надеюсь, он не шалит? — с тревогой произнесла она. 
Мисс Грииб зловеще хмыкнула. 
— Сегодня я дала годовую контрольную. Ваш сын с позором провалился. 
— О, боже, — запричитала миссис Дии. — Четвертый класс, весна, может быть... 
— Весна тут ни при чем, — оборвала мисс Грииб. — На прошлой неделе я задала Великие Заклинания Кордуса, первую часть. Вы же знаете, проще некуда. Он не выучил ни одного. 
— Хмм, — протянул мистер Дии. 
— По биологии — не имеет ни малейшего представления об основных магических травах. Ни малейшего. 
— Немыслимо! — сказал мистер Дии. 
Мисс Грииб коротко и зло рассмеялась. 
— Более того, он забыл Тайный алфавит, который учили в третьем классе. Забыл Защитную Формулу, забыл имена девяноста девяти младших бесов Третьего круга, забыл то немногое, что знал по географии Ада. Но хуже всего — он просто не желает учиться. 
Мистер и миссис Дии молча переглянулись. Все это было очень серьезно. Какая-то толика мальчишеского небрежения дозволялась, даже поощрялась, ибо свидетельствовала о силе характера. Но ребенок должен знать азы, если надеется когда-нибудь стать настоящим чародеем. 
— Скажу прямо, — продолжала мисс Грииб, — в былые времена я бы его отчислила, и глазом не моргнув. Но нас так мало... 
Мистер Дии печально кивнул. Ведовство в последние столетия хирело. Старые семьи вымирали, становились жертвами демонических сил или учеными. А непостоянная публика утратила всякий интерес к дедовским чарам и заклятьям. 
Теперь лишь буквально считанные владели Древним Искусством, хранили его, преподавали детям в таких местах, как частная школа мисс Грииб. Священное наследие и сокровище. 
— Надо же — стать бухгалтером! — воскликнула учительница. — Я не понимаю, где он этого набрался. — Она обвиняюще посмотрела на отца. — И не понимаю, почему эти глупые бредни не раздавили в зародыше. 
Мистер Дии почувствовал, как к лицу прилила кровь. 
— Но учтите — пока у Мортона голова занята этим, толку не будет! 
Мистер Дии не выдержал взгляда красных глаз ведьмы. Да, он виноват. Нельзя было приносить домой тот игрушечный арифмометр. А когда он впервые застал Мортона за игрой в двойной бухгалтерский учет, надо было сжечь гроссбух! 
Но кто мог подумать, что невинная шалость перейдет в навязчивую идею? 
Миссис Дии разгладила руками передник и сказала: 
— Мисс Грииб, вся надежда на вас. Что вы посоветуете? 
— Что могла, я сделала, — ответила учительница. — Остается лишь вызвать Борбаса, Демона Детей. Тут, естественно, решать вам. 
— О, вряд ли все так уж страшно, — быстро проговорил мистер Дии. Вызов Борбаса — серьезная мера. 
— Повторяю, решать вам, — сказала мисс Грииб. — Хотите, вызывайте, хотите, нет. При нынешнем положении дел, однако, вашему сыну никогда не стать чародеем. 
Она повернулась. 
— Может быть, чашечку чаю? — поспешно предложила миссис Дии. 
— Нет, я опаздываю на шабаш ведьм в Цинциннати, — бросила мисс Грииб и исчезла в клубах оранжевого дыма. 
Мистер Дии отогнал рукой дым и закрыл дверь. 
— Хм. — Он пожал плечами. — Могла бы и ароматизировать... 
— Старомодна, — пробормотала миссис Дии. 
Они молча стояли у двери. Мистер Дии только сейчас начал осознавать смысл происходящего. Трудно было себе представить, что его сын, его собственная кровь и плоть, не хочет продолжать семейную традицию. Не может такого быть! 
— После ужина, — наконец решил мистер Дни, — я с ним поговорю. По-мужски. Уверен, что мы обойдемся без всяких демонов. 
— Хорошо, — сказала миссис Дии. — Надеюсь, тебе удастся его вразумить. 
Она улыбнулась, и ее муж увидел, как в глазах сверкнули знакомые ведьмовские огоньки. 
— Боже, жаркое! — вдруг опомнилась миссис Дии, и огоньки потухли. Она заспешила на кухню. 
Ужин прошел тихо. Мортон знал, что приходила учительница, и ел, словно чувствуя вину, молча. Мистер Дии резал мясо, сурово нахмурив брови. Миссис Дии не пыталась заговаривать даже на отвлеченные темы. 
Проглотив десерт, мальчик скрылся в своей комнате. 
— Пожалуй, начнем. — Мистер Дии допил кофе, вытер рот и встал. — Иду. Где мой Амулет Убеждения? 
Супруга на миг задумалась, потом подошла к книжному шкафу. 
— Вот, — сказала она, вытаскивая его из книги в яркой обложке. — Я им пользовалась вместо закладки. 
Мистер Дии сунул амулет в карман, глубоко вздохнул и направился в комнату сына. 
Мортон сидел за своим столом. Перед ним лежал блокнот, испещренный цифрами и мелкими аккуратными записями; также шесть остро заточенных карандашей, ластик, абак и игрушечный арифмометр. Над краем стола угрожающе нависла стопка книг: "Деньги" Римраамера, "Практика ведения банковских счетов" Джонсона и Кэлоуна, "Курс лекций для фининспекторов" и десяток других. 
Мистер Дии сдвинул в сторону разбросанную одежду и освободил себе место на кровати. 
— Как дела, сынок? — спросил он самым добрым голосом, на какой был способен. 
— Отлично, пап! — затараторил Мортон. — Я дошел до четвертой главы "Основ счетоводства", ответил на все вопросы... 
— Сынок, — мягко перебил Дии, — я имею в виду занятия в школе. 
Мортон смутился и заелозил ногами по полу. 
— Ты же знаешь, в наше время мало кто из мальчиков имеет возможность стать чародеем... 
— Да, сэр, знаю. — Мортон внезапно отвернулся и высоким срывающимся голосом произнес: — Но, пап, я хочу быть бухгалтером. Очень хочу. А, пап? 
Мистер Дии покачал головой. 
— Наша семья, Мортон, всегда славилась чародеями. Вот уж одиннадцать веков фамилия Дии известна в сферах сверхъестественного. 
Мортон продолжал смотреть в окно и елозить ногами. 
— Ты ведь не хочешь меня огорчать, да, мальчик? — Мистер Дии печально улыбнулся. — Знаешь, бухгалтером может стать каждый. Но лишь считанным единицам подвластно искусство Черной Магии. 
Мортон отвернулся от окна, взял со стола карандаш, попробовал острие пальцем, завертел в руках. 
— Ну что, малыш? Неужели нельзя заниматься так, чтобы мисс Грииб была довольна? 
Мортон затряс головой. 
— Я хочу стать бухгалтером. 
Мистер Дии с трудом подавил злость. Что случилось с Амулетом Убеждения? Может, заклинание ослабло? Надо было подзарядить... 
— Мортон, — продолжил он сухим голосом. — Я всего-навсего Адепт Третьей степени. Мои родители были очень бедны, они не могли послать меня учиться в университет. 
— Знаю, — прошептал мальчик. 
— Я хочу, чтобы у тебя было все то, о чем я лишь мечтал. Мортон, ты можешь стать Адептом Первой степени. — Мистер Дии задумчиво покачал головой. — Это будет трудно. Но мы с твоей мамой сумели немного отложить и кое-как наскребем необходимую сумму. 
Мортон покусывал губы и вертел карандаш. 
— Сынок, Адепту Первой степени не придется работать в магазине. Ты можешь стать Прямым Исполнителем Воли Дьявола. Прямым Исполнителем! Ну, что скажешь, малыш? 
На секунду Дии показалось, что его сын тронут, губы Мортона разлепились, глаза подозрительно заблестели. Потом мальчик взглянул на свои книги, на маленький абак, на игрушечный арифмометр. 
— Я буду бухгалтером, — сказал он. 
— Посмотрим! — Мистер Дии сорвался на крик, его терпение лопнуло. Нет, молодой человек, ты не будешь бухгалтером, ты будешь чародеем. Что было хорошо для твоих родных, будет хорошо и для тебя, клянусь всем, что есть проклятого на свете! Ты еще припомнишь мои слова. 
И он выскочил из комнаты. 
Как только хлопнула дверь, Мортон сразу же склонился над книгами. 
Мистер и миссис Дии молча сидели на диване. Миссис Дии вязала, но мысли ее были заняты другим. Мистер Дии угрюмо смотрел на вытертый ковер гостиной. 
— Мы его испортили, — наконец произнес мистер Дии. — Надежда только на Борбаса. 
— О, нет! — испуганно воскликнула миссис Дии. — Мортон совсем еще ребенок. 
— Хочешь, чтобы твой сын стал бухгалтером? — горько спросил мистер Дии. — Хочешь, чтобы он корпел над цифрами вместо того, чтобы заниматься важной работой Дьявола? 
— Разумеется, нет, — сказала жена. — Но Борбас... 
— Знаю. Я сам чувствую себя убийцей. 
Они погрузились в молчание. Потом миссис Дии заметила: 
— Может, дедушка?.. Он всегда любил мальчика. 
— Пожалуй, — задумчиво произнес мистер Дии. — Но стоит ли его беспокоить? В конце концов старик уже три года мертв. 
— Понимаю. Однако третьего не дано: либо это, либо Борбас. 
Мистер Дии согласился. Неприятно, конечно, нарушать покой дедушки Мортона, но прибегать к Борбасу неизмеримо хуже. Мистер Дии решил немедленно начать приготовления и вызывать своего отца. 
Он смешал белену, размолотый рог единорога, болиголов, добавил кусочек драконьего зуба и все это поместил на ковре. 
— Где мой магический жезл? — спросил он жену. 
— Я сунула его в сумку вместе с твоими клюшками для гольфа, ответила она. 
Мистер Дии достал жезл и взмахнул им над смесью. Затем пробормотал три слова Высвобождения и громко назвал имя отца. 
От ковра сразу же поднялась струйка дыма. 
— Здравствуйте, дедушка. — Миссис Дии поклонилась. 
— Извини за беспокойство, папа, — начал мистер Дии. — Дело в том, что мой сын — твой внук — отказывается стать чародеем. Он хочет быть... счетоводом. 
Струйка дыма затрепетала, затем распрямилась и изобразила знак Старого Языка. 
— Да, — ответил мистер Дии. — Мы пробовали убеждать. Он непоколебим. 
Дымок снова задрожал и сложился в иной знак. 
— Думаю, это лучше всего, — согласился мистер Дии. — Если испугать его до полусмерти, он раз и навсегда забудет свои бухгалтерские бредни. Да, жестоко — но лучше, чем Борбас. 
Струйка дыма отчетливо кивнула и потекла к комнате мальчика. Мистер и миссис Дии сели на диван. 
Дверь в комнату Мортона распахнулась и, будто на чудовищном сквозняке, с треском захлопнулась. Мортон поднял взгляд, нахмурился и вновь склонился над книгами. 
Дым принял форму крылатого льва с хвостом акулы. Страшилище взревело угрожающе, оскалило клыки и приготовилось к прыжку. 
Мортон взглянул на него, поднял брови и стал записывать в тетрадь колонку цифр. 
Лев превратился в трехглавого ящера, от которого несло отвратительным запахом крови. Выдыхая языки пламени, ящер двинулся на мальчика. 
Мортон закончил складывать, проверил результат на абаке и посмотрел на ящера. 
С душераздирающим криком ящер обернулся гигантской летучей мышью, испускающей пронзительные невнятные звуки. Она стала носиться вокруг головы мальчика, испуская стоны и пронзительные невнятные звуки. 
Мортон улыбнулся и вновь перевел взгляд на книги. 
Мистер Дии не выдержал. 
— Черт побери! — воскликнул он. — Ты не испуган?! 
— А чего мне пугаться? — удивился Мортон. — Это же дедушка! 
Летучая мышь тут же растворилась в воздухе, а образовавшаяся на ее месте струйка дыма печально кивнула мистеру Дии, поклонилась миссис Дии и исчезла. 
— До свиданья, дедушка! — попрощался Мортон. Потом встал и закрыл дверь в свою комнату. 
— Все ясно, — сказал мистер Дии. — Парень чертовски самоуверен. Придется звать Борбаса. 
— Нет! — вскричала жена. 
— А что ты предлагаешь? 
— Не знаю, — проговорила миссис Дии, едва не рыдая. — Но Борбас... После встречи с ним дети сами на себя не похожи. 
Мистер Дии был тверд как кремень. 
— И все же, ничего не поделаешь. 
— Он еще такой маленький! — взмолилась супруга. — Это... это травма для ребенка! 
— Ну что ж, используем для лечения все средства современной медицины, — успокаивающе произнес мистер Дии. — Найдем лучшего психоаналитика, денег не пожалеем... Мальчик должен быть чародеем. 
— Тогда начинай, — не стесняясь своих слез, выдавила миссис Дии. — Но на мою помощь не рассчитывай. 
Все женщины одинаковые, подумал мистер Дии, когда надо проявить твердость, разнюниваются... Скрепя сердце он приготовился вызывать Борбаса, Демона Детей. 
Сперва понадобилось тщательно вычертить пентаграмму вокруг двенадцатиконечной звезды, в которую была вписана бесконечная спираль. Затем настала очередь трав и экстрактов — дорогих, но совершенно необходимых. Оставалось лишь начертать Защитное Заклинание, чтобы Борбас не мог вырваться и уничтожить всех, и тремя каплями крови гиппогрифа... 
— Где у меня кровь гиппогрифа?! — раздраженно спросил мистер Дии, роясь в серванте. 
— На кухне, в бутылочке из-под аспирина, — ответила миссис Дии, вытирая слезы. 
Наконец все было готово. Мистер Дии зажег черные свечи и произнес слова Снятия Оков. 
В комнате заметно потеплело; дело было только за Прочтением Имени. 
— Мортон, — позвал отец. — Подойди сюда. 
Мальчик вышел из комнаты и остановился на пороге, крепко сжимая одну из своих бухгалтерских книг. Он выглядел совсем юным и беззащитным. 
— Мортон, сейчас я призову Демона Детей. Не толкай меня на этот шаг, Мортон. 
Мальчик побледнел и прижался к двери, но упрямо замотал головой. 
— Что ж, хорошо, — проговорил мистер Дии. — БОРБАС! 
Раздался грохот, полыхнуло жаром, и появился Борбас, головой подпирая потолок. Он зловеще ухмылялся. 
— А! — вскричал демон громовым голосом. — Маленький мальчик! 
Челюсть Мортона отвисла, глаза выкатились на лоб. 
— Непослушный маленький мальчик, — просюсюкал Борбас и, рассмеявшись, двинулся вперед; от каждого шага сотрясался весь дом. 
— Прогони его! — воскликнула миссис Дии. 
— Не могу, — срывающимся голосом произнес ее муж. — Пока он не сделает свое дело, это невозможно. 
Огромные лапы демона потянулись к Мортону; но мальчик быстро открыл книгу. 
— Спаси меня! — закричал он. 
В то же мгновение в комнате возник высокий, ужасно худой старик, с головы до пят покрытый кляксами и бухгалтерскими ведомостями. Его глаза зияли двумя пустыми нулями. 
— Зико-пико-рил! — взвыл демон, повернувшись к незнакомцу. Однако худой старик засмеялся и сказал: 
— Контракт, заключенный с Высшими Силами, может быть не только оспорен, но и аннулирован как недействительный. 
Демона швырнуло назад; падая, он сломал стул. Борбас вскарабкался на ноги (от ярости кожа его раскалилась докрасна) и прочитал Главное Демоническое Заклинание: 
— ВРАТ ХЭТ ХО! 
Но худой старик заслонил собой мальчика и выкрикнул слова Изживания: 
— Отмена, Истечение, Запрет, Немощность, Отчаяние и Смерь! 
Борбас жалобно взвизгнул, попятился, нашаривая в воздухе лаз; сиганул туда и был таков. 
Худой старик повернулся к мистеру и миссис Дии, забившимся в угол гостиной, и сказал: 
— Знайте, что я — Бухгалтер. Знайте также, что это Дитя подписало со мной Договор, став Подмастерьем и Слугой моим. В свою очередь я, БУХГАЛТЕР, обязуюсь обучить его Проклятию Душ путем заманивания в коварную сеть Цифр, Форм, Исков и Репрессалий. Вот мое Клеймо! 
Бухгалтер поднял правую руку Мортона и продемонстрировал чернильное пятно на среднем пальце. Потом он повернулся к мальчику и мягким голосом добавил: 
— Завтра, малыш, мы займемся темой "Уклонение от Налогов как Путь к Проклятью". 
— Да, сэр, — восторженно просиял Мортон. 
Напоследок строго взглянув на чету Дии, Бухгалтер исчез. 
Наступила долгая тишина. Затем мистер Дии обернулся к жене. 
— Что ж, — сказал он. — Если парень так хочет быть бухгалтером, то лично я ему мешать не стану. 

Вор во времени

Томас Элдридж сидел один в своем кабинете в Батлер Холл, когда ему послышался какой-то шорох за спиной. Даже не послышался — отметился в сознании. Элдридж в это время занимался уравнениями Голштеда, которые наделали столько шуму несколько лет назад, — ученый поставил под сомнение всеобщую применимость принципов теории относительности. И хотя было доказано, что выводы Голштеда совершенно ошибочны, сами уравнения не могли оставить Томаса равнодушным. 
Во всяком случае, если рассматривать их непредвзято, что-то в них было — странное сочетание временных множителей с введением их в силовые компоненты. И... 
Снова ему послышался шорох, и он обернулся. 
Прямо у себя за спиной Элдридж увидел огромного детину в ярко-красных шароварах и коротком зеленом жилете поверх серебристой рубашки. В руке он держал какой-то черный квадратный прибор. Весь вид гиганта выражал по меньшей мере недружелюбие. 
Они смотрели друг на друга. В первый момент Элдридж подумал, что это очередной студенческий розыгрыш: он был самым молодым адъюнкт-профессором на кафедре Карвеллского технологического, и студенты в виде посвящения всю первую неделю семестра подсовывали ему то тухлое яйцо, то живую жабу. 
Но посетитель отнюдь не походил на студента-насмешника. Было ему за пятьдесят, и настроен он был явно враждебно. 
— Как вы сюда попали? — спросил Элдридж. — И что вам здесь нужно? 
Визитер поднял брови: 
— Будешь запираться? 
— В чем?! — испуганно воскликнул Элдридж. 
— Ты что, не видишь, что перед тобой Виглан? — надменно произнес незнакомец. — Виглан. Припоминаешь? 
Элдридж стал лихорадочно припоминать, нет ли поблизости от Карвелла сумасшедшего дома; все в Виглане наводило на мысль, что это сбежавший псих. 
— Вы, по-видимому, ошиблись, — медленно проговорил Элдридж, подумывая, не позвать ли на помощь. 
Виглан затряс головой. 
— Ты Томас Монро Элдридж, — раздельно сказал он. Родился 16 марта 1926 года в Дарьене, штат Коннектикут. Учился в Нью-Йорском университете. Окончил cum laude. В прошлом, 1953 году получил место в Карвелле. Ну как, сходится? 
— Действительно, вы потрудились ознакомиться с моей биографией. Хорошо, если с добрыми намерениями, иначе мне придется позвать полицию. 
— Ты всегда был наглецом. Но на это раз тебе не выкрутиться. Полицию позову я. 
Он нажал на своем приборе одну из кнопок, и в комнате тут же появились двое. На них была легкая оранжево-зеленая форма, металлические бляхи на рукаве свидетельствовали о принадлежности их владельцев к рядам блюстителей порядка. Каждый держал по такому же, как у Виглана, прибору, с той лишь разницей, что на их крышках белела какая-то надпись. 
— Это преступник, — провозгласил Виглан. — Арестуйте вора! 
У Элдриджа все поплыло перед глазами: кабинет, репродукции с картин Гогена на стенах, беспорядочно разбросанные книги, любимый старый коврик на полу. Элдридж моргнул несколько раз — в надежде, что это от усталости, от напряжения, а лучше того — во сне. 
Но Виглан, ужасающе реальный Виглан, никуда не сгинул! Полисмены тем временем вытащили наручники. 
— Стойте! — закричал Элдридж, пятясь к столу. Объясните, что здесь происходит? 
— Если настаиваешь, — произнес Виглан, — сейчас я познакомлю тебя с официальным обвинением. — Он откашлялся. — Томасу Элдриджу принадлежит изобретение хроноката, которое было зарегистрировано в марте месяце 1962 года, после... 
— Стоп! — остановил его Элдридж. — Должен вам заявить, что до 1962 года еще далеко. 
Виглана это заявление явно разозлило. 
— Не пыли! Хорошо, если тебе так больше нравится, ты изобретешь кат в 1962 году. Это ведь как смотреть — с какой временной точки. 
Подумав минуту-другую, Элдридж пробормотал: 
— Так что же выходит... выходит, вы из будущего? 
Один из полицейских ткнул товарища в плечо. 
— Ну дает, а? — восторженно воскликнул он. 
— Ничего спектаклик, будет что порассказать, — согласился второй. 
— Конечно, мы из будущего, — сказал Виглан. — А то откуда же?.. В 1962-м ты изобрел — или изобретешь хронокат Элдриджа, тем самым сделав возможными путешествия во времени. На нем ты отправился в Первый сектор будущего, где тебя встретили с подобающими почестями. Затем ты разъезжал по всем трем секторам Цивилизованного времени с лекциями. Ты был героем, Элдридж. Детишки мечтали вырасти такими, как ты. И всех нас ты обманул, — осипшим вдруг голосом продолжал Виглан. — Ты оказался вором — украл целую кучу ценных товаров. Этого от тебя никто не ожидал. При попытке арестовать тебя ты исчез. 
Виглан помолчал, устало потирая рукой лоб. 
— Я был твоим другом. Том. Именно меня ты первым повстречал в нашем секторе. Сколько кувшинов флокаса мы с тобой осушили! Я устроил тебе путешествия с лекциями по всем трем секторам... И в благодарность за все ты меня ограбил! — Лицо его стало жестким. — Возьмите его, господа. 
Пока Виглан произносил обвинительную речь, Элдридж успел разглядеть, что было написано на крышках приборов. Отштампованная надпись гласила: "Хронокат Элдриджа, собственность полиции департамента Искилл". 
— У вас имеется ордер на арест? — спросил один из полицейских у Виглана. 
Виглан порылся в карманах. 
— Кажется, не захватил с собой. Но вам же известно, что он вор! 
— Это все знают, — ответил полицейский. — Однако по закону мы не имеем права без ордера производить аресты в доконтактном секторе. 
— Тогда подождите меня, — сказал Виглан. — Я сейчас. 
Он внимательно посмотрел на свои наручные часы, пробормотал что-то о получасовом промежутке, нажал кнопку и... исчез. 
Полицейские уселись на тахту и стали разглядывать репродукции на стенах. 
Элдридж лихорадочно пытался найти какой-то выход. Не мог он поверить во всю эту чепуху. Но как заставить их выслушать себя? 
— Ты только подумай: такая знаменитость и вдруг мошенник! — сказал один из полицейских. 
— Да все эти гении ненормальные, — философски заметил другой. — Помнишь танцора — как откалывал штугги! — а девчонку убил! Он-то уж точно был гением, даже в газетах писали. 
Первый полицейский закурил сигару и бросил спичку на старенький красный коврик. 
Ладно, решил Элдридж, видно, все так и было, против фактов не попрешь. Тем более что у него самого закрадывались подозрения насчет собственной гениальности. 
Так что же все-таки произошло? 
В 1962 году он изобретет машину времени. 
Вполне логично и вероятно для гения. 
И совершит путешествие по трем секторам Цивилизованного времени. 
Естественно, коль скоро имеешь машину времени, почему ею не воспользоваться и не исследовать все три сектора, может быть, даже и Нецивилизованное время. 
А затем вдруг станет... вором! 
Ну нет! Уж это, простите, никак не согласуется с его принципами. 
Элдридж был крайне щепетильным молодым человеком; самое мелкое жульничество казалось ему унизительным. Даже в бытность студентом он никогда не пользовался шпаргалками, а уж налоги выплачивал все до последнего цента. 
Более того, Элдридж никогда не отличался склонностью к приобретению вещей. Его заветной мечтой было устроиться в уютном городке, жить в окружении книг, наслаждаться музыкой, солнцем, иметь добрых соседей и любить милую женщину. 
И вот его обвиняют в воровстве. Предположим, он виноват, но какие мотивы могли побудить его к подобным действиям? Что с ним стряслось в будущем? 
— Ты собираешься на слет винтеров? — спросил один полицейский другого. 
— Пожалуй. 
До него, Элдриджа, им и дела нет. По приказу Виглана наденут на него наручники и потащат в Первый сектор будущего, где бросят в тюрьму. 
И это за преступление, которое он еще должен совершить. 
Тут Элдридж и принял решение. 
— Мне плохо, — сказал он и стал медленно валиться со стула. — Смотри в оба — у него может быть оружие! закричал один из полицейских. 
Они бросились к нему, оставив на тахте хронокаты. Элдридж метнулся к тахте с другой стороны стола и схватил ближайшую машинку. Он успел сообразить, что Первый сектор неподходящее для него место, и нажал вторую кнопку слева. И тут же погрузился во тьму. 
Открыв глаза, Элдридж обнаружил, что стоит по щиколотку в луже посреди какого-то поля, футах в двадцати от дороги. Воздух был теплым и на редкость влажным. 
Он выбрался на дорогу. По обе стороны террасами поднимались зеленые рисовые поля. Рис? В штате Нью-Йорк? Элдридж припомнил разговоры о намечавшихся климатических изменениях. Очевидно, предсказатели были не так далеки от истины, когда сулили резкое потепление. Будущее вроде бы подтверждало их теории. 
С Элдриджа градом катил пот. Земля была влажной, как после недавнего дождя, а небо — ярко-синим и безоблачным. 
Но где же фермеры? Взглянув на солнце, которое стояло прямо над головой, он понял, что сейчас время сиесты. Впереди на расстоянии полумили виднелось селение. Элдридж соскреб грязь с ботинок и двинулся в сторону строений. 
Однако что он будет делать, добравшись туда? Как узнать, что с ним приключилось в Первом секторе? Не может же он спросить у первого же встречного: "Простите сэр, я из 1954 года, вы не слышали, что тогда происходило?.." 
Следует все хорошенько обдумать. Самое время изучить и хронокат. Тем более что он сам должен изобрести его... Нет, уже изобрел... не мешает разобраться хотя бы в том, как он работает. 
На панели имелись кнопки первых трех секторов Цивилизованного времени. Была и специальная шкала для путешествий за пределы Третьего сектора, в Нецивилизованное время. На металлической пластинке, прикрепленной в уголке, выгравировано: "Внимание! Во избежание самоуничтожения между прыжками во времени соблюдайте паузу не менее получаса!" 
Осмотр аппарата много не дал. Если верить Виглану, на изобретение хроноката у него ушло восемь лет — с 1954 по 1962 год. За несколько минут в устройстве такой штуки не разберешься. 
Добравшись до первых домов, Элдридж понял, что перед ним небольшой городок. Улицы словно вымерли. Лишь изредка встречались одинокие фигуры в белом, не спеша двигавшиеся под палящими лучами. Элдриджа порадовал консерватизм в их одежде: в своем костюме он вполне мог сойти за сельского жителя. 
Внимание Элдриджа привлекла вывеска "Городская читальня". 
Библиотека. Вот где он может познакомиться с историей последних столетий. А может, обнаружатся и какие-то материалы о его преступлении? 
Но не поступило ли сюда предписание о его аресте? Нет ли между Первым и Вторым секторами соглашения о выдаче преступников? 
Придется рискнуть. 
Элдридж постарался поскорее прошмыгнуть мимо тощенькой серолицей библиотекарши прямо к стеллажам. 
Вскоре он нашел обширный раздел, посвященный проблемам времени, и очень обрадовался, обнаружив книгу Рикардо Альфредекса "С чего начинались путешествия во времени". На первых же страницах говорилось о том, как в один из дней 1954 года в голове молодого гения Томаса Элдриджа из противоречивых уравнений Голштеда родилась идея. Формула была до смешного проста — Альфредекс приводил несколько основных уравнений. До Элдриджа никто до этого не додумался. Таким образом, Элдридж по существу открыл очевидное. 
Элдридж нахмурился — недооценили. Хм, "очевидное"! Но так ли уж это очевидно, если даже он, автор, все еще не может понять существа открытия! 
К 1962 году хронокат был изобретен. Первое же испытание прошло успешно: молодого изобретателя забросило в то время, которое впоследствии стало известно как Первый сектор. 
Элдридж поднял голову, почувствовав устремленный на него взгляд. Возле стеллажа стояла девочка лет девяти, в очечках, и не спускала с него глаз. Он продолжал чтение. 
Следующая глава называлась "Никакого парадокса". Элдридж наскоро полистал ее. Автор начал с хрестоматийного парадокса об Ахилле и черепахе и расправился с ним с помощью интегрального исчисления. Затем он логически подобрался к так называемым парадоксам времени, с помощью которых путешественники во времени убивают своих пра-нра-прадедов, встречаются сами с собой и тому подобное. Словом, на уровне древних парадоксов Зенона. Дальше Альфредекс доказывал, что все парадоксы времени изобретены талантливыми путаниками. 
Элдридж не мог разобраться в сложных логических построениях этой главы, что его особенно поразило, так как именно на него без конца ссылался автор. 
В следующей главе, носившей название "Авторитет погиб", рассказывалось о встрече Элдриджа с Вигланом, владельцем крупного спортивного магазина в Первом секторе. Они стали большими друзьями. Бизнесмен взял под свое крыло застенчивого молодого гения, способствовал его поездкам с лекциями по другим секторам времени. Потом... 
— Прошу прощения, сэр, — обратился к нему кто-то. 
Элдридж поднял голову. Перед ним стояла серолицая библиотекарша. Из-за ее спины выглядывала девочка-очкарик, которая не скрывала довольной улыбки. 
— В чем дело? — спросил Элдридж. 
— Хронотуристам вход в читальню запрещен, — строго заявила библиотекарша. 
"Понятно, — подумал Элдридж. — Ведь хронотурист может запросто прихватить охапку ценных книг и исчезнуть вместе с ней. И в банки хронотуристов, скорее всего, тоже не пускают". 
Но вот беда — расстаться с книгой для него было смерти подобно. 
Элдридж улыбнулся и продолжал глотать строчку за строчкой, будто не слышал. 
Выходило, что молодой Элдридж доверил Виглану все свои договорные дела, а также все права на хронокат, получив в виде компенсации весьма незначительную сумму. 
Ученый подал на Виглана в суд, но дело проиграл. Он подал на апелляцию — безрезультатно. Оставшись без гроша в кармане, злой до чертиков, Элдридж встал на преступный путь, похитив у Виглана... 
— Сэр, — настаивала библиотекарша, — если вы даже и глухи, вы все равно сейчас же должны покинуть читальню. Иначе я позову сторожа. 
Элдридж с сожалением отложил книгу и поспешил на улицу, шепнув по пути девчонке: "Ябеда несчастная". 
Теперь-то он понимал, почему Виглан рвался арестовать его: важно было подержать Элдриджа за решеткой, пока идет следствие. 
Однако, что могло толкнуть его на кражу? 
Сам факт присвоения Вигланом прав на изобретение можно рассматривать как достаточно убедительный мотив, но Элдридж чувствовал, что это не главное. Ограбление Виглана не сделало бы его счастливее и не поправило бы дел. В такой ситуации он, Элдридж, мог и кинуться в бой, и отступиться, не желая лезть во все дрязги. Но красть — нет уж, увольте. 
Ладно, он успеет разобраться. Скроется во Втором секторе и постарается найти работу. Мало-помалу... 
Двое сзади схватили его за руки, третий отнял хронокат. Все было проделано так быстро и ловко, что Элдридж не успел и рта раскрыть. 
— Полиция. — Один из мужчин показал ему значок. — Вам придется пройти с нами, мистер Элдридж. 
— Но за что?! — возмутился арестованный. 
— За кражи в Первом и Втором секторах. 
Значит, и здесь, во Втором, он успел отличиться. В полицейском отделении его провели в маленький захламленный кабинет. Капитан полиции, стройный лысеющий веселый человек, выпроводил из кабинета подчиненных и предложил Элдриджу стул и сигарету. 
— Итак, вы Элдридж, — произнес он. 
Элдридж холодно кивнул. 
— Еще мальчишкой много читал о вас, — сказал с грустью по старым добрым временам капитан. — Вы мне представлялись героем. 
Элдридж подумал, что капитан, пожалуй, лет на пятнадцать старше его, но не стал заострять на этом внимания. В конце концов ведь именно его, Элдриджа, считают специалистом по парадоксам времени. 
— Всегда полагал, что на вас повесили дохлую кошку, продолжал капитан, вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье. — Да никогда я не поверю, чтобы такой человек, как вы, — и вдруг вор. Тут склонны были считать, что это темпоральное помешательство... 
— И что же? — с надеждой спросил Элдридж. 
— Ничего похожего. Смотрели ваши характеристики никаких признаков. Странно, очень странно. Ну, к примеру, почему вы украли именно эти предметы? 
— Какие? 
— Вы что, не помните? 
— Совершенно, — сказал Элдридж. — Темпоральная амнезия. 
— Понятно, понятно, — сочувственно заметил капитан и протянул Элдриджу лист бумаги. — Вот, поглядите. 
Предметы, похищенные Томасом Количество Стоимость Монро Элдриджем. 
Из спортивного магазина Виглана, Секпюр! 
Многозарядные пистолеты 4 штуки 10000 Спасательные надувные пояса 3 штуки 100 Репеллент против акул 5 банок 400 
Из специализированного магазина Альфгана, Сектор I 
Микрофильмы Всемирной литературы 2 комплекта 1 000 Записи симфонической музыки 5 бобин 2 650 
С продовольственного склада Лури, Сектор! 
Картофель сорта "белая черепаха" 50 штук 5 Семена моркови "фэнси" 9 пакетов 6 
Из галантерейной лавки Мэнори, Сектор II 
Дамские зеркальца 60 штук 95 
Общая стоимость похищенного. 14256 
— Что все это значит? — недоумевал капитан. — Укради вы миллион — это было бы понятно, но вся эта ерунда! 
Элдридж покачал головой. Ознакомление со списком не внесло никакой ясности. Ну, многозарядные ручные пистолеты — это куда ни шло! Но зеркальца, спасательные пояса, картофель и вся прочая, как справедливо окрестил ее капитан, ерунда? 
Все это никак не вязалось с натурой самого Элдриджа. Он обнаружил в себе как бы две персоны: Элдриджа I изобретателя хроноката, жертву обмана, клептомана, совершившего необъяснимые кражи, и Элдриджа II — молодого ученого, настигнутого Вигланом. Об Элдридже I он ничего не помнит. Но ему необходимо узнать мотивы своих поступков, чтобы понять, за что он должен понести наказание. 
— Что произошло после моих краж? — спросил Элдридж. 
— Этого мы пока не знаем, — сказал капитан. — Известно только, что, прихватив награбленное, вы скрылись в Третьем секторе. Когда мы обратились туда с просьбой о вашей выдаче, они ответили, что вас у них нет. Тоже — своя независимость... В общем, вы исчезли. 
— Исчез? Куда? 
— Не знаю. Могли отправиться в Нецивилизованное время, что за Третьим сектором. 
— А что такое "Нецивилизованное время"? — спросил Элдридж. 
— Мы надеялись, что вы-то о нем нам и расскажете, улыбнулся капитан. — Вы единственный, кто исследовал Нецивилизованные секторы. 
Черт возьми, его считают специалистом во всем том, о чем он сам не имеет ни малейшего понятия. 
— В результате я оказался теперь в затруднительном положении, — сказал капитан, искоса поглядывая на пресс-папье. 
— Почему же? 
— Ну, вы же вор. Согласно закону, я должен вас арестовать. А с другой стороны, я знаю, какой хлам вы, так сказать, заимствовали. И еще мне известно, что крали-то вы у Виглана и его дружков. И наверное, это справедливо... Но, увы, закон с этим не считается. 
Элдридж с грустью кивнул. 
— Мой долг — арестовать вас, — с глубоким вздохом сказал капитан. — Тут уж ничего не поделаешь. Как бы мне ни хотелось этого избежать, вы должны предстать перед судом и отбыть положенный тюремный срок — лет двадцать, думаю. 
— Что?! За кражу репеллента и морковных семян? 
— Увы, по отношению к хронотуристам закон очень строг. 
— Понятно, — выдавил Элдридж. 
— Но, конечно, если... — в задумчивости произнес капитан, — если вы вдруг сейчас придете в ярость, стукнете меня по голове вот этим пресс-папье, схватите мой личный хронокат — он, кстати, в шкафу на второй полке слева — и таким образом вернетесь к своим друзьям в Третий сектор, тут уж я ничего поделать не смогу. 
— А? 
Капитан отвернулся к окну. Элдриджу ничего не стоило дотянуться до пресс-папье. 
— Это, конечно, ужасно, — продолжал капитан. — Подумать только, на что способен человек ради любимого героя своего детства. Но вы-то, сэр, безусловно, послушны закону даже в мелочах, это я точно знаю из ваших психологических характеристик. 
— Спасибо, — сказал Элдридж. 
Он взял пресс-папье и легонько стукнул им капитана по голове. Блаженно улыбаясь, капитан рухнул под стол. Элдридж нашел хронокат в указанном месте и настроил его на Третий сектор. 
Нажатие кнопки — и он снова окунулся во тьму. 
Когда Элдридж открыл глаза, вокруг была выжженная бурая равнина. Ни единого деревца, порывы ветра швыряли в лицо пыль и песок. Вдали виднелись какие-то кирпичные здания, вдоль сухого оврага протянулась дюжина лачуг. Он направился к ним. 
"Видно, снова произошли климатические изменения", подумал Элдридж. Неистовое солнце так иссушило землю, что даже реки высохли. Если так пойдет и дальше, понятно, почему следующие секторы называют Нецивилизованными. Возможно, там и людей-то нет. 
Он очень устал. Весь день, а то и пару тысячелетий смотря откуда вести отсчет — во рту не держал и маковой росинки. Впрочем, спохватился Элдридж, это не более чем ловкий парадокс; Альфредекс с его логикой от него не оставил бы камня на камне. 
К черту логику. К черту науку, парадоксы и все с ними связанное. Дальше бежать некуда. Может, найдется для него место на этой пыльной земле. Народ здесь, должно быть, гордый, независимый; его не выдадут. Живут они по справедливости, а не по законам. Он останется тут, будет трудиться, состарится и забудет Элдриджа I со всеми его безумными планами. 
Подойдя к селению, Элдридж с удивлением заметил, что народ собрался, похоже, приветствовать его. Люди были одеты в свободные длинные одежды, подобные арабским бурнусам — от этого палящего солнца в другой одежде не спасешься. 
Бородатый старейшина выступил вперед и мрачно склонил голову. 
— Правильно гласит старая пословица: сколько веревочка ни вейся, конец будет. 
Элдридж вежливо согласился. 
— Нельзя ли получить глоток воды? — спросил он. 
— Верно говорят, — продолжал старейшина, — преступник, даже если перед ним вся Вселенная, обязательно вернется на место преступления. 
— Преступления? — не удержался Элдридж, ощутив неприятную дрожь в коленях. 
— Преступления, — подтвердил старейшина. 
— Поганая птица в собственном гнезде гадит! — крикнул кто-то из толпы. 
Люди засмеялись, но Элдриджа этот смех не порадовал. 
— Неблагодарность ведет к предательству, — продолжал старейшина. — Зло вездесуще. Мы полюбили тебя, Томас Элдридж. Ты явился к нам со своей машинкой, с награбленным добром в руках, и мы приняли тебя и твою грешную душу. Ты стал одним из нас. Мы защищали тебя от твоих врагов из Мокрых Миров. Какое нам было дело, что ты напакостил им? Разве они не напакостили тебе? Око за око! 
Толпа одобрительно зашумела. 
— Но что я сделал? — спросил Элдридж. 
Толпа надвинулась на него, он заметил в руках дубинки. Но мужчины в синих балахонах сдерживали толпу, видно, без полиции не обходилось и здесь. 
— Скажите мне, что же все-таки я вам сделал? — настаивал Элдридж, отдавая по требованию полицейских хронокат. 
— Ты обвиняешься в диверсии и убийстве, — ответил старейшина. 
Элдридж в ужасе поглядел вокруг. Он убежал от обвинения в мелком воровстве из Первого сектора во Второй, где его моментально схватили за то же самое. Надеясь спастись, он перебрался в Третий сектор, но и там его разыскивали, однако уже как убийцу и диверсанта. 
— Все, о чем я когда-либо мечтал, — начал он с жалкой улыбкой, — это о жизни в уютном городке, со своими книгами, в кругу добрых соседей... 
Он пришел в себя на земляном полу маленькой кирпичной тюрьмы. Сквозь крошечное оконце виднелась тонкая полоска заката. За дверью слышалось странное завывание, не иначе там пели песни. 
Возле себя Элдридж обнаружил миску с едой и жадно набросился на неизвестную пищу. Напившись воды, которая оказалась во второй посудине, он, опершись спиной о стену, с тоской наблюдал, как угасает закат. 
Во дворе возводили виселицу. 
— Тюремщик! — позвал Элдридж. 
Послышались шаги. 
— Мне нужен адвокат. 
— У нас нет адвокатов, — с гордостью возразили снаружи. — У нас есть справедливость. — И шаги удалились. 
Элдриджу пришлось пересмотреть свой взгляд на справедливость без закона. Звучало это неплохо, но на практике... 
Он лежал на полу, прислушиваясь к тому, как смеются и шутят те, кто сколачивал виселицу, — сумерки не прекратили их работу. 
Видно, он задремал. Разбудил его щелчок ключа в замочной скважине. Вошли двое. Один — немолодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой; второй — широкоплечий загорелый человек одного возраста с Элдриджем. 
— Вы узнаете меня? — спросил старший. 
Элдридж с удивлением рассматривал незнакомца. 
— Я ее отец. 
— А я жених, — вставил молодой человек, угрожающе надвигаясь на Элдриджа. 
Бородатый удержал его. 
— Я понимаю твой гнев, Моргел, но за свои преступления он ответит на виселице! 
— На виселице? Не слишком ли это мало для него, мистер Беккер? Его бы четвертовать, сжечь и пепел развеять по ветру! 
— Да, Конечно, но мы люди справедливые и милосердные, — с достоинством ответил мистер Беккер. 
— Да чей вы отец?! — не выдержал Элдридж. — Чей жених? 
Мужчины переглянулись. 
— Что я такого сделал?! — не успокаивался Элдридж. 
И Беккер рассказал. 
Оказалось, Элдридж прибыл к ним из Второго сектора со всем своим награбленным барахлом. Здесь его приняли как равного. Это были прямые и бесхитростные люди, унаследовавшие опустошенную и иссушенную землю. Солнце продолжало палить нещадно, ледники таяли, и уровень воды в океанах все поднимался. 
Народ Третьего сектора делал все, чтобы поддерживать работу нескольких заводиков и электростанций. Элдридж помог увеличить их производительность. Предложил новые простые и недорогие способы консервации продуктов. Вел он изыскания и в Нецивилизованных секторах. Словом, стал всенародным героем, и жители Третьего сектора любили и защищали его. 
И за все добро Элдридж отплатил им черной неблагодарностью. Он похитил прелестную дочь Беккера. Эта юная дева была обручена с Моргелом. Все было готово к свадьбе. Вот тут-то Элдридж и обнаружил свое истинное лицо: темной ночью он засунул девушку в адскую машину собственного изобретения, девушка пропала, а от перегрузки вышли из строя все электростанции. 
Убийство и умышленное нанесение ущерба. 
Разгневанная толпа не успела схватить Элдриджа: он сунул кое-что из своего барахла в мешок, схватил аппарат и исчез. 
— И все это сделал именно я? — задохнулся Элдридж. 
— При свидетелях, — подтвердил Беккер. — Что-то из твоих вещей еще осталось у нас в сарае. 
Элдридж опустил глаза. 
Теперь он знал о своих преступлениях и в Третьем секторе. 
Однако обвинение в убийстве не соответствовало действительности. Очевидно, он создал настоящий хроноход-тяжеловес и куда-то отправил девушку без промежуточных остановок, как того требовало пользование портативным аппаратом. Но ведь здесь никто этому не поверит. Эти люди понятия не имеют о habeas corpus. 
— Зачем ты это сделал? — спросил Беккер. 
Элдридж пожал плечами и безнадежно покачал головой. 
— Разве я не принял тебя как сына? Не спас тебя от полиции Второго сектора? Не накормил, не одел? Да ладно, вздохнул Беккер. — Свою тайну ты откроешь утром палачу. 
С этими словами он подтолкнул Моргела к двери, и они вышли. 
Имей Элдридж при себе оружие, он бы застрелился. Все говорило о том, что в нем гнездятся самые дурные наклонности, о которых он и не подозревал. Теперь его повесят. 
И все-таки это несправедливо. Он был лишь невинным свидетелем, всякий раз нарывающимся на последствия своих прошлых — или будущих — поступков. Но об истинных мотивах этих поступков знал только Элдридж I, и ответ держать мог только он. 
Будь он вором на самом деле, какой смысл красть картошку, спасательные пояса, зеркальца или что-то подобное? 
Что он сделал с девушкой? 
Какие цели преследовал? 
Элдридж устало прикрыл глаза, и его сморил тревожный сон. 
Проснулся он от ощущения, что кто-то находится рядом, и увидел перед собой Виглана с хронокатом в руках. 
У Элдриджа не было сил даже удивляться. С минуту он смотрел на своего врага, потом произнес: 
— Пришел поглазеть на мой конец? 
— Я не думал, что так получится, — возразил Виглан, вытирая пот со лба. — Поверь мне, Томас, я не хотел никакой казни. 
Элдридж сел и в упор посмотрел на Виглана. 
— Ведь ты украл мое изобретение? 
— Да, — признался Виглан. — Но я сделал это ради тебя. Доходами я бы поделился. 
— Зачем ты его украл? 
Виглан был явно смущен. 
— Тебя нисколько не интересовали деньги. 
— И ты обманом заставил меня передать права на изобретение? 
— Не сделай этого я, то же самое непременно сделал бы кто-то другой. Я только помогал тебе — ведь ты же человек не от мира сего. Клянусь! Я собирался сделать тебя своим компаньоном. — Он снова вытер пот со лба. — Но я понятия не имел, что все может обернуться таким образом! 
— Ты ложно обвинил меня во всех этих кражах, — сказал Элдридж. 
— Что? — Казалось, Виглан искренне возмущен. — Нет, Том. Ты в самом деле совершил эти кражи. И вплоть до сегодняшнего дня это было просто мне на руку. 
— Лжешь! 
— Не за этим я сюда пришел! Я же сознался, что украл твое изобретение. 
— Тогда почему я крал? 
— Мне кажется, это связано с какими-то твоими дурацкими планами относительно Нецивилизованных секторов. Однако дело не в этом. Слушай, не в моих силах избавить тебя от обвинений, но я могу забрать тебя отсюда. 
— Куда? — безнадежно спросил Элдридж. — Меня ищут по всем секторам. 
— Я спрячу тебя. Вот увидишь... Отсидишься у меня, пока за давностью дело не прекратится. Никому не придет в голову искать тебя в моем доме. 
— А права на изобретение? 
— Я их оставлю при себе, — тон Виглана стал вкрадчиво-доверительным. — Если я их верну, меня обвинят в темпоральном преступлении. Но я поделюсь с тобой. Тебе просто необходим компаньон. 
— Ладно, пойдем-ка отсюда, — предложил Элдридж. 
Виглан прихватил с собой набор отмычек, с которыми управлялся подозрительно ловко. Через несколько минут они вышли из тюрьмы и скрылись в темноте. 
— Этот хронокат слабоват для двоих, — прошептал Виглан. — Как бы прихватить твой? 
— Он, наверное, в сарае, — отозвался Элдридж. 
Сарай не охранялся, и Виглан быстро справился с замком. Внутри они нашли хронокат Элдриджа II и странное, нелепое имущество Элдриджа I. 
Ну, двинулись, — сказал Виглан. 
Элдридж покачал головой. 
— Что еще? — с досадой спросил Виглан. — Слушай, Том, я понимаю, что не могу рассчитывать на твое доверие. Но, истинный крест, я предоставлю тебе убежище. Я не вру. 
— Да я верю тебе. Но все равно не хочу возвращаться. 
— Что же ты собираешься делать? 
Элдридж и сам раздумывал над этим. Он мог либо вернуться с Вигланом, либо продолжать свое путешествие в одиночестве. Другого выбора не было. И все же, правильно это или нет, но он останется верен себе и узнает, что натворил там, в своем будущем. 
— Я отправлюсь в Нецивилизованные секторы, — решил Элдридж. 
— Не делай этого! — испугался Виглан. — Ты можешь кончить полным самоуничтожением. 
Элдридж уложил картофель и пакетики с семенами. Потом сунул в рюкзак микрофильмы, банки с репеллентом и зеркальца, а сверху пристроил многозарядные пистолеты. 
— Ты хоть представляешь, на что тебе весь этот хлам? 
— Ни в малейшей мере, — ответил Элдридж, застегивая карман рубашки, куда положил пленки с записями симфонической музыки. — Но ведь для чего-то все это было нужно... 
Виглан тяжело вздохнул. 
— Не забудь выдерживать тридцатиминутную паузу между хронотурами, иначе будешь уничтожен. У тебя есть часы? 
— Нет. Они остались в кабинете. 
— Возьми эти. Противоударные, для спортсменов. — Виглан надел Элдриджу часы. — Ну, желаю удачи, Том. От всего сердца! 
— Спасибо. 
Элдридж перевел рычажок на самый дальний из возможных хронотуров в будущее, усмехнулся и нажал кнопку. 
Как всегда, на какое-то мгновение наступила темнота, и тут же сковал испуг — он ощутил, что находится в воде. 
Рюкзак мешал выплыть на поверхность. Но вот голова оказалась над водой. Он стал озираться в поисках земли. 
Земли не было. Только волны, убегающие вдаль к горизонту. 
Элдридж ухитрился достать из рюкзака спасательные пояса и надуть их. Теперь он мог подумать о том, что стряслось со штатом Нью-Йорк. 
Чем дальше в будущее забирался Элдридж, тем жарче становился климат. За неисчислимые тысячелетия льды, по-видимому, растаяли, и большая часть суши оказалась под водой. 
Значит, не зря он взял с собой спасательные пояса. Теперь он твердо верил в благополучный исход своего путешествия. Надо только полчаса продержаться на плаву. 
Но тут он заметил, как в воде промелькнула длинная черная тень. За ней другая, третья. 
Акулы! 
Элдридж в панике стал рыться в рюкзаке. Наконец, он открыл банку с репеллентом и бросил ее в воду. Оранжевое облако расплылось в темно-синей воде. 
Через пять минут он бросил вторую банку, потом третью. Через шесть минут после пятой банки Элдридж нажал нужную кнопку и тут же погрузился в ставшую уже знакомой тьму. 
На этот раз он оказался по колено в трясине. Стояла удушающая жара, и туча огромных комаров звенела над головой. С трудом выбравшись на земную твердь, он устроился под хилым деревцем, чтобы переждать свои тридцать минут. В этом будущем океан, как видно, отступил, и землю захватили первобытные джунгли. Есть ли тут люди? 
Но вдруг Элдридж похолодел. На него двигалось громадное чудовище, похожее на первобытного динозавра. "Не бойся, старался успокоить себя Элдридж, — ведь динозавры были травоядными". Однако чудище, обнажив два ряда превосходных зубов, приближалось к Элдриджу с довольно решительным видом. Тут мог спасти только многозарядный пистолет. И Элдридж выстрелил. 
Динозавр исчез в клубах дыма. Лишь запах озона убеждал, что это не сон. Элдридж с почтением взглянул на оружие. Теперь он понял, почему у него такая цена. 
Через полчаса, истратив на собратьев динозавра все заряды во всех четырех пистолетах Элдридж снова нажал на кнопку хроноката. 
Теперь он стоял на поросшем травой холме. Неподалеку шумел сосновый бор. 
При мысли, что, может быть это и есть долгожданная цель его путешествия, у Элдриджа быстрее забилось сердце. 
Из леса показался приземистый мужчина в меховой юбке. В руке он угрожающе сжимал неоструганную палицу. Следом за ним вышло еще человек двадцать таких же низкорослых коренастых мужчин. Они шли прямо на Элдриджа. 
— Привет ребята, — миролюбиво обратился он к ним. Вождь ответил что-то на своем гортанном наречии и жестом предложил приблизиться. 
— Я принес вас благословенные плоды, — поспешил сообщить Элдридж и вытащил из рюкзака пакетики с семенами моркови. 
Но семена не произвели никакого впечатления ни на вождя, ни на его людей. Им не нужен был ни рюкзак, ни разряженные пистолеты. Не нужен им был и картофель. Они уже угрожающе почти сомкнули круг, а Элдридж все никак не мог сообразить, чего они хотят. 
Оставалось протянуть еще две минуты до очередного хронотура, и, резко повернувшись, он кинулся бежать. 
Дикари тут же устремились за ним. Элдридж мчался, петляя среди деревьев, словно гончая. Несколько дубинок просвистели над его головой. 
Еще минута! 
Он споткнулся о корень, упал, пополз, снова вскочил на ноги. Дикари настигали. 
Десять секунд. Пять. Пора! Он коснулся кнопки, но пришедшийся по голове удар свалил его наземь. 
Когда он открыл глаза, то увидел, что чья-то дубинка оставила от хроноката кучу обломков. 
Проклинающего все на свете Элдриджа втащили в пещеру. Два дикаря остались охранять вход. 
Снаружи несколько мужчин собирали хворост. Взад-вперед носились женщины и дети. Судя по всеобщему оживлению, готовился праздник, 
Элдридж понял, что главным блюдом на этом празднестве будет он сам. 
Элдридж пополз в глубь пещеры, надеясь обнаружить другой выход, однако пещера заканчивалась отвесной стеной. Ощупывая пол, он наткнулся на странный предмет. 
Ботинок! 
Он приблизился с ботинком к свету. Коричневый кожаный полуботинок был точь-в— точь таким же, как и на нем. Действительно, ботинок пришелся ему по ноге. Явно это был след его первого путешествия. 
Но почему он оставил здесь ботинок? 
Внутри что-то мешало. Элдридж снял ботинок и в носке обнаружил скомканную бумагу. Он расправил ее. Записка была написана его почерком: 
Довольно глупо, но как-то надо обратиться к самому себе. Дорогой Элдридж? Ладно, пусть будет так. 
Так вот, дорогой Элдридж, ты попал в дурацкую историю. Тем не менее не тревожься. Ты выберешься из нее. Я оставляю хронокат, чтобы ты переправился туда, где тебе надлежит быть. 
Я же сам включу хронокат до того, как истечет получасовая пауза. Это первое уничтожение, которое мне предстоит испытать на себе. Полагаю, все обойдется, потому что парадоксов времени не существует. 
Я нажимаю кнопку. 
Значит, хронокат где-то здесь! 
Он еще раз обшарил всю пещеру, но ничего, кроме чьих-то костей, не обнаружил. 
Наступило утро. У пещеры собралась вся деревня. Глиняные сосуды переходили из рук в руки. Мужская часть населения явно повеселела. 
Элдриджа подвели к глубокой нише в скале. Внутри нее было что-то вроде жертвенного алтаря, украшенного цветами. Пол устилал собранный накануне хворост. 
Элдриджу жестами приказали войти в нишу. 
Начались ритуальные танцы. Они длились несколько часов. Наконец последний танцор свалился в изнеможении. Тогда к нише приблизился старец с факелом в руке. Размахнувшись, он бросил пылающий факел внутрь. Элдриджу удалось его поймать. Но другие горящие головни посыпались следом. Вспыхнули крайние ветви, и Элдриджу пришлось отступить внутрь, к алтарю. 
Огонь загонял его все глубже. В конце концов, задыхаясь и исходя слезами, Элдридж рухнул на алтарь. И тут рука его нашарила какой-то предмет. 
Кнопки? 
Пламя позволило рассмотреть. Это был хронокат, тот самый хронокат, который оставил Элдридж I. Не иначе, ему здесь поклонялись. 
Мгновение Элдридж колебался: что на этот раз уготовано ему в будущем? И все же он зашел достаточно далеко, чтобы не узнать конец. 
Элдридж нажал кнопку. 
... И оказался на пляже. У ног плескалась вода, а вдаль уходил бесконечно голубой океан. Берег покрывала тропическая растительность. 
Услышав крики, Элдридж отчаянно заметался. К нему бежали несколько человек. 
— Приветствуем тебя! С возвращением! 
Огромный загорелый человек заключил Элдриджа в свои объятия. 
— Наконец-то ты вернулся! — приговаривал он. 
— Да, да... — бормотал Элдридж. 
К берегу спешили все новые и новые люди. Мужчины были высокими, бронзовокожими, а женщины на редкость стройными. 
— Ты принес? Ты принс? — едва переводя дыхание, спрашивал худой старик. 
— Что именно? 
— Семена и клубни. Ты обещал их принести. 
— Вот, — Элдридж вытащил свои сокровища. 
— Спасибо тебе, как ты думаешь... 
— Ты же, наверное, устал? — пытался отгородить его от наседавших людей гигант. 
Элдридж мысленно пробежал последние день или два своей жизни, которые вместили тысячелетия. 
— Устал, — признался он. — Очень. 
— Тогда иди домой. 
— Домой? 
— Ну да, в дом, который ты построил возле лагуны. Разве не помнишь? 
Элдридж улыбнулся и покачал головой. 
— Он не помнит! — закричал гигант. 
— А ты помнишь, как мы сражались в шахматы? — спросил другой мужчина. 
— А наши рыбалки? 
— А наши пикники, праздники? 
— А танцы? 
— А яхты? 
Элдридж продолжал отрицательно качать головой. 
— Это было, пока ты не отправился назад, в свое собственное время, — объяснил гигант. 
— Отправился назад? — переспросил Элдридж. 
Тут было все, о чем он мечтал. Мир, согласие, мягкий климат, добрые соседи. А теперь и книги, и музыка. Так почему же он оставил этот мир? 
— А меня-то ты помнишь? — выступила вперед тоненькая светловолосая девушка. 
— Ты, наверное, дочь Беккера и помолвлена с Моргелом. Я тебя похитил. 
— Это Моргел считал, будто я его невеста, — возмутилась она. — И ты меня не похищал. Я сама ушла, по собственной воле. 
— А, да-да, — сказал Элдридж, чувствуя себя круглым дураком. — Ну конечно же... Как же — очень рад встрече с вами... — совсем уж глупо закончил он. 
— Почему так официально? — удивилась девушка; — Мы ведь в конце концов муж и жена. Надеюсь, ты привез мне зеркальце? Вот тут Элдридж расхохотался и протянул девушке рюкзак. 
— Пойдем домой, дорогой, — сказала она. 
Он не знал имени девушки, но она ему очень нравилась. 
— Боюсь, что не сейчас, — проговорил Элдридж, посмотрев на часы. Прошло почти тридцать минут. — Мне еще кое-что нужно сделать. Но я скоро вернусь. 
Лицо девушки осветила улыбка. 
— Если ты говоришь, что вернешься, то я знаю, так оно и будет, — и она поцеловала его. 
Привычная темнота вновь окутала Элдриджа, когда он нажал на кнопку хроноката. 
Так было покончено с Элдриджем II. 
Отныне он становился Элдриджем I и твердо знал, куда направляется и что будет делать. 
Он вернется сюда в свое время и остаток жизни проведет в мире и согласии с этой девушкой в кругу добрых соседей, среди своих книг и музыки. 
Даже к Виглану и Альфредексу он не испытывал теперь неприязни.  

Демоны

Проходя по Второй авеню, Артур Гаммет решил, что денек выдался пригожий, по— настоящему весенний — не слишком холодный, но свежий и бодрящий. Идеальный день для заключения страховых договоров, сказал он себе. На углу Девятой стрит он сошел с тротуара. 
И исчез. 
— Видали? — спросил мясника подручный. Оба стояли в дверях мясной лавки, праздно глазея на прохожих. 
— Что "видали"? — отозвался тучный краснолиций мясник. 
— Вон того малого в пальто. Он исчез. 
— Просто свернул на Девятую, — буркнул мясник, — ну и что с того? 
Подручный мясника не заметил, чтобы Артур сворачивал на Девятую или пересекал Вторую. Он видел, как тот мгновенно пропал. Но какой смысл упорствовать? Скажешь хозяину: "Вы ошибаетесь", а дальше что? Может статься, парень в пальто и вправду свернул на Девятую. Куда еще он мог деться? Однако Артура Гаммета уже не было в Нью-Йорке. Он пропал без следа. 
Совсем в другом месте, может быть даже не на Земле, существо, именующее себя Нельзевулом, уставилось на пятиугольник. Внутри пятиугольника возникло нечто отнюдь не входящее в его расчеты. Гневным взглядом сверлил Нельзевул это "нечто", да и было отчего выйти из себя. Долгие годы он выискивал магические формулы, экспериментировал с травами и эликсирами, штудировал лучшие книги по магии и ведовству. Все, что усвоил, он вложил в одно титаническое усилие, и что же получилось? Явился не тот демон. 
Разумеется, здесь возможны всяческие неполадки. Взять хотя бы руку, отрубленную у мертвеца: вовсе не исключено, что труп принадлежал самоубийце, — разве можно верить даже лучшим из торговцев? А может быть, одна из линий, образующих стороны пятиугольника, проведена чуть-чуть криво — это ведь очень важно. Или слова заклинания произнесены не в должном порядке. Одна фальшивая нота — и все погибло! Так или иначе сделанного не вернешь. Вельзевул прислонился к исполинской бутыли плечом, покрытым красной чешуей, и почесал другое плечо кинжалообразным ногтем. Как всегда в минуты замешательства, усеянный колючками хвост нерешительно постукивал по полу. 
Но какого-то демона он все же изловил. 
Правда, создание, заключенное внутри пятиугольника, ничуть не походило ни на одного из известных демонов. Взять хотя бы эти болтающиеся складки серой плоти... Впрочем, все исторические сведения славятся своей неточностью. Как бы там ни выглядело сверхъестественное существо, придется ему раскошелиться. В чем, в чем, а в этом он уверен. Нельзевул поудобнее скрестил копыта и стал ждать, когда чудное существо заговорит. 
Артур Гаммет был слишком ошеломлен, чтобы разговаривать. Только что он шел в страховую контору, никого не трогал, наслаждался чудесным воздухом раннего весеннего утра. Он ступил на мостовую на перекрестке Второй и Девятой — и... внезапно очутился здесь. Непонятно, где именно. 
Чуть покачиваясь, он стал вглядываться в густой туман, застилающий комнату, и различил огромное чудище в красной чешуе; чудище сидело на корточках. Рядом с ним возвышалось что-то вроде бутыли — прозрачное сооружение высотой добрых три метра. У чудища был усыпанный шипами хвост — им оно теперь почесывало голову — и поросячьи глазки, которые уставились на Артура. Тот пытался поспешно отступить назад, но ему удалось сделать лишь один шаг. Он заметил, что стоит внутри очерченной мелом фигуры и по неведомой причине не может перешагнуть через белые линии. 
— Ну, вот, — заметило красное страшилище, нарушив наконец молчание, — теперь-то ты попался. 
Оно проговорило совсем другие слова, звуки которых были совершенно незнакомы Артуру. Однако каким-то образом он понял смысл сказанного. То была не телепатия: словно Артур автоматически, без напряжения переводил с чужого языка. 
— По правде говоря, я немножко разочарован, — продолжал Нельзевул, не дождавшись ответа от демона, плененного в пятиугольнике. — Во всех легендах говорится, что демоны это устрашающие создания пяти метров росту, крылатые, с крохотными головами, и будто в груди у них дыра, из которой извергаются струи холодной воды. 
Артур Гаммет стянул с себя пальто: оно бесформенным промокшим комом упало ему под ноги. В голове мелькнула смутная мысль, что идея извержения холодных струй не так уж плоха. Комната напоминала раскаленную печь. Его серый костюм из твида успел уже превратиться в сырую измятую мешанину из материи и пота. 
Вместе с этой мыслью пришла примиренность с красным чудищем, с проведенными мелом линиями, которых не переступишь, с жаркой комнатой — словом, решительно со всем. 
Раньше он замечал, что в книгах, журналах и кинофильмах герой, попавший в необычное положение, всегда произносит: 
"Ущипните меня, наяву такого не бывает!" или: "Боже, мне снится сон, либо я напился, либо сошел с ума". Артур вовсе не собирался изрекать столь явную бессмыслицу. Во-первых, он был убежден, что огромное красное чудище этого не оценит, во-вторых, знал, что не спит, не пьян и не сошел с ума. В лексиконе Артура Гаммета отсутствовали нужные слова, но он понимал: сон — это одно, а то, что он сейчас видит, совершенно другое. 
— Что-то я не слыхал, чтобы в легендах упоминалось об умении сдирать с себя кожу, — задумчиво пробормотал Нельзевул, глядя на пальто, валяющееся у ног Артура. Занятно. 
— Это ошибка, — твердо ответил Артур. Опыт работы страховым агентом сослужил ему сейчас хорошую службу. Артуру приходилось сталкиваться со всякими людьми и разбираться во всевозможных запутанных ситуациях. Очевидно, чудище пыталось вызвать демона. Не по своей вине оно наткнулось на Артура Гаммета и находится под впечатлением, будто Артур и есть демон. Ошибку следует исправить как можно скорее. 
— Я страховой агент, — заявил он. Чудище покачало огромной рогатой головой. Оно хлестало себя по бокам, с неприятным свистом рассекая воздух. 
— Твоя потусторонняя деятельность нисколько меня не интересует, — зарычал Нельзевул. — В сущности, мне даже безразлично, к какой породе демонов ты относишься. 
— Но я же объясняю вам, что я не... 
— Ничего не выйдет! — прорычал Нельзевул, подойдя к самому краю пятиугольника и свирепо сверкая глазами. — Я знаю, что ты демон. И мне нужен крутяк. 
— Крутяк? Что-то я не... 
— Я все ваши демонские увертки насквозь вижу, — заявил Нельзевул, успокаиваясь с видимым усилием. — Я знаю, так же как и ты, что демон, вызванный заклинанием, должен исполнить одно желание заклинателя. Я тебя вызвал, и мне нужен крутяк. Десять тысяч фунтов крутяка. 
— Крутяк... — растерянно начал Артур, стараясь держаться в самом дальнем углу пятиугольника, подальше от чудища, которое ожесточенно размахивало хвостом. 
— Крутяк, или шамар, или волхолово, или фон-дерпшик. Это все одно и то же. 
"Да ведь оно говорит о деньгах", — вдруг дошло до Артура. Жаргонные словечки были незнакомы, но интонацию, с какой они выговаривались, ни с чем не спутаешь. Крутяком, несомненно, называется то, что служит местной валютой. 
— Десять тысяч фунтов не так уж много, — продолжал Нельзевул с хитрой ухмылочкой. — Во всяком случае, для тебя. Ты должен радоваться, что я не из тех кретинов, кто клянчит бессмертия. 
Артур обрадовался. 
— А если я не соглашусь? — спросил он. 
— В таком случае, — ответил Нельзевул, и ухмылка его сменилась хмурой гримасой, — мне придется заколдовать тебя. Заключить в эту бутыль. 
Артур покосился на прозрачную зеленую махину, возвышающуюся над головой Нельзевула. Широкая у основания бутыль постепенно сужалась кверху. Если только чудище способно затолкать Артура внутрь, он никогда в жизни не протиснется обратно через узкое горлышко. А что чудище способно, в этом Артур не сомневался. 
— Ну же, — сказал Нельзевул, снова расплываясь в ухмылке, еще более хитрой, чем раньше, — нет никакого смысла становиться в позу героя. Что для тебя десять тысяч фунтов старого, доброго фон-дер-пшика? Меня они осчастливят, а ты это сделаешь одним мановением руки. 
Он умолк, и его улыбка стала заискивающей. 
— Знаешь, — продолжал он тихо, — ведь я потратил на это уйму времени. Прочитал массу книг, извел кучу шамара. Внезапно хвост его хлестнул по полу, словно пуля, рикошетом отскочившая от гранита. — Не пытайся обвести меня вокруг пальца! — взревел он. 
Артур обнаружил, что магическая сила меловых линий распространяется, по меньшей мере, на высоту его роста. Он осторожно прислонился к невидимой стене, и, установив, что она выдерживает тяжесть, комфортабельно оперся на нее. 
Десять тысяч фунтов крутяка, размышлял он. Очевидно, это чудище — волшебник из бог весть какой страны. Быть может с другой планеты. Своими заклинаниями оно пыталось вызвать демона, исполняющего любые желания, а вызвало его, Артура Гаммета. Теперь оно чего-то хочет от него и в случае неповиновения угрожает бутылкой. Все это страшно нелогично, но Артур Гаммет заподозрил, что колдуны по большей части народ алогичный. 
— Я постараюсь достать тебе крутяк, — промямлил Артур, почувствовав, что надо сказать хоть слово. — Но мне надо вернуться за ним в... э-э... преисподнюю. Весь этот вздор с мановением руки вышел из моды. 
— Ладно, — согласилось чудище, стоя на краю пятиугольника и плотоядно поглядывая на Артура. — Я тебе доверяю. Но помни, я могу тебя вызвать в любое время. Ты никуда не денешься, сам понимаешь, так что лучше и не пытайся. Между прочим, меня зовут Нельзевул. 
— А Вельзевул вам случайно не родственник? 
— Это мой прадед, — ответил Нельзевул, подозрительно косясь на Артура. — Он был военным. К сожалению, он... Нельзевул оборвал себя на полуслове и метнул на Артура злобный взгляд. — Впрочем, вам, демонам, все это известно! Сгинь! И принеси крутяк. 
Артур Гаммет исчез. 
Он материализовался на углу Второй авеню и Девятой стрит — там же, где исчез. Пальто валялось у его ног, одежда была пропитана потом. Он пошатнулся — ведь в тот миг, когда Нельзевул его отпустил, он опирался на магическую силовую стену, — но удержал равновесие, поднял с земли пальто и поспешил домой. К счастью, народу вокруг было не много. Две женщины с хозяйственными сумками, ахнув, быстро зашагали прочь. Какой-то щеголевато одетый господин моргнул раз пять-шесть, сделал шаг в его сторону, словно намереваясь что-то спросить, передумал и торопливо пошел к Восьмой стрит. Остальные то ли не заметили Артура, то ли им было наплевать. 
Придя в свою двухкомнатную квартиру, Артур сделал слабую попытку забыть все происшедшее, как забывают дурной сон. Это не удалось, и он стал перебирать в уме свои возможности. 
Он мог бы достать крутяк. То есть не исключено, что мог бы, если бы выяснил, что это такое. Вещество, которое Нельзевул считает ценным, может оказаться чем угодно. Свинцом, например, или железом. Но даже в этом случае Артур, живущий на скромный доход, совершенно вылетит в трубу. 
Он мог бы заявить в полицию. И попасть в сумасшедший дом. Не годится. 
Наконец, можно не доставать крутяк — и провести остаток дней в бутылке. Тоже не годится. 
Остается одно — ждать, пока Нельзевул не вызовет его снова, и тогда уж выяснить, что такое крутяк. А вдруг окажется, что это обыкновенный навоз? Артур может взять его на дядюшкиной ферме в Нью-Джерси, но пусть уж Нельзевул сам позаботится о доставке. 
Артур Гаммет позвонил в контору и сообщил, что болен и проболеет еще несколько дней. После этого он приготовил на кухоньке обильный завтрак, в глубине души гордясь своим аппетитом. Не каждый способен умять такую порцию, если ему лезть в бутылку. Он привел все в порядок и переоделся в плавки. Часы показывали половину пятого пополудни. Артур растянулся на кровати и стал ждать. Около половины десятого он исчез. 
— Опять переменил кожу, — заметил Нельзевул. — Где же крутяк? — нетерпеливо подергивая хвостом, он забегал вокруг пятиугольника. 
— У меня за спиной его нет, — ответил Артур, поворачиваясь так, чтобы снова стать лицом к Нельзевулу. Мне нужна дополнительная информация. — Он принял непринужденную позу, опершись о невидимую стену, излучаемую меловыми линиями. 
— И ваше обещание, что, как только я отдам крутяк, вы оставите меня в покое. 
— Конечно, — с радостью согласился Нельзевул. — Так или иначе я имею право выразить только одно желание. Вот что, давай-ка я поклянусь великой клятвой Сатаны. Она, знаешь ли, абсолютно нерушима. 
— Сатаны? 
— Это один из первых наших президентов, — пояснил Нельзевул с благоговейным видом. — У него служил мой прадед Вельзевул. К несчастью... Впрочем, ты все и так знаешь. 
Нельзевул. произнес великую клятву Сатаны, и она оказалась необычайно внушительной. Когда он умолк, голубые клубы тумана в комнате окаймились красными полосами, а контуры гигантской бутыли зловеще заколыхались в тусклом освещении. Даже в своей более чем легкой одежде Артур обливался потом. Он пожалел, что не родился холодильным демоном. 
— Вот так, — заключил Нельзевул, распрямляясь во весь рост посреди комнаты и обвивая хвостом запястье. Глаза его мерцали странным огнем — отблеском воспоминаний о былой славе. 
— Так какая тебе нужна информация? — осведомился Нельзевул, вышагивая взад и вперед около пятиугольника и волоча за собой хвост. 
— Опиши мне этот крутяк. 
— Ну, он такой тяжелый, не очень твердый... 
— Быть может, свинец? 
— ...и желтый. 
Золото... 
— Гм, — пробормотал Артур, внимательно разглядывая бутыль. — А он никогда не бывает серым, а? Или темно-коричневым? 
— Нет. Он всегда желтый. Иногда с красноватым отливом. Все-таки золото. Артур стал задумчиво созерцать чешуйчатое чудище, которое с плохо скрытым нетерпением расхаживало по комнате. Десять тысяч фунтов золота. Это обойдется в... Нет, лучше над этим не задумываться. Немыслимо. 
— Мне понадобится некоторое время, — сказал Артур. — Лет шестьдесят-семьдесят. Давайте вот как условимся: я сообщу вам сразу же, когда... 
Нельзевул прервал его раскатом гомерического хохота. Очевидно, Артур пощекотал его остаточное чувство юмора, ибо Нельзевул, обхватив колени передними лапами, повизгивал от веселья. 
— Лет шестьдесят-семьдесят! — проревел, захлебываясь, Нельзевул, и задрожала бутыль, и даже стороны пятиугольника как будто заколебались. — Я дам тебе минут шестьдесят-семьдесят! Иначе — крышка! 
— Минуточку, — проговорил Артур из дальнего угла пятиугольника. — Мне понадобится чуть-чуть... Погодите! У него только что мелькнула спасительная мысль. То была, несомненно, лучшая мысль в его жизни. Больше того, это была его собственная мысль. 
— Мне нужна точная формула заклинания, при помощи которого вы меня вызываете, — заявил Артур. — Я должен удостовериться в центральной конторе, что все в порядке. 
Чудище пришло в неистовство и принялось сыпать проклятиями. Воздух почернел, и в нем появились красные разводы; в тон голосу Нельзевула сочувственно зазвенела бутыль, а сама комната, казалось, пошла кругом. Однако Артур Гаммет твердо стоял на своем. Он терпеливо, раз семь или восемь, объяснял, что заточать его в бутыль бесполезно тогда уж Нельзевул наверняка не получит золота. Все, что от того требуется, — это формула, и она, безусловно, не... 
Наконец Артур добился формулы. 
— И чтобы у меня без штучек! — прогремел на прощание Нельзевул, обеими руками и хвостом указывая на бутылку. Артур слабо кивнул и вновь очутился в своей комнате. 
Следующие несколько дней прошли в бешеных поисках по всему Нью-Йорку. Некоторые из ингредиентов магической формулы было легко отыскать, например веточку омелы в цветочном магазине, а также серу. Хуже обстояло с могильной землей и с левым крылом летучей мыши. По-настоящему в тупик Артура поставила рука, отрубленная у убитого. В конце концов бедняге удалось добыть и ее в специализированном магазине, обслуживающем студентов-медиков. Продавец уверял, будто покойник, которому принадлежала рука, погиб насильственной смертью. Артур подозревал, что продавец безответственно поддакивает ему, считая требование покупателя просто— напросто блажью, но тут уж ничего нельзя было поделать. 
В числе прочих ингредиентов он приобрел большую стеклянную бутыль, и поразительно дешево. Все же у жителей Нью-Йорка есть кое-какие преимущества, заключил Артур. Не существует ничего — буквально ничего, — что не продавалось бы за деньги. 
Через три дня все необходимые материалы были закуплены, и в полночь на третьи сутки он разложил их на полу в своей квартире. В окно светила луна во второй фазе; насчет лунной фазы магическая формула не давала ясных инструкций. Казалось, все на мази. Артур очертил пятиугольник, зажег свечи, воскурил благовония и затянул слова заклинания. Он надеялся, что, пунктуально следуя полученным указаниям, ухитрится заколдовать Нельзевула. Его единственным желанием будет, чтобы Нельзевул оставил его в покое отныне и навсегда. План казался безупречным. 
Он приступил к заклинаниям; по комнате голубой дымкой расползся туман, и вскоре Артур увидел нечто, вырастающее в центре пятиугольника. 
— Нельзевул! — воскликнул он. Однако то был не Нельзевул. Когда Артур кончил читать заклинание, существо внутри пятиугольника достигло без малого пяти метров в высоту. Ему пришлось склониться почти до полу, чтобы уместиться под потолком комнаты Артура. То было создание ужасающего вида, крылатое, с крохотной головой и с дырой в груди. Артур Гаммет вызвал не того демона. 
— Что все это значит? — удивился демон и выбросил из груди струю холодной воды. Вода плеснула о невидимые стены пятиугольника и скатилась на пол. Должно быть, у демона сработал обычный рефлекс: в комнате Артура и так царила приятная прохлада. 
— Я хочу, чтобы ты исполнил мое единственное желание, отчеканил Артур. Демон был голубого цвета и невероятно худой: вместо крыльев торчали рудиментарные отростки. Прежде чем ответить, он два раза похлопал ими себя по костлявой груди. 
— Я не знаю, кто ты такой и как тебе удалось поймать меня, — сказал демон, — но это хитроумно. Это, бесспорно, хитроумно. 
— Не будем болтать попусту, — нервно ответил Артур, про себя соображая, когда именно вздумается Нельзевулу вызвать его снова. — Мне нужно десять тысяч фунтов золота. Известного также под названиями крутяк, волхолово и фон-дер-пшик. — С минуты на минуту, подумал он, могу оказаться в бутылке. 
— Ну, — пробормотал холодильный демон, — ты, кажется, исходишь из ложной предпосылки, будто я... 
— Даю тебе двадцать четыре часа... 
— Я не богат, — сообщил холодильный демон. — Я всего лишь мелкий делец. Но, может быть, если ты дашь мне срок... 
— Иначе — крышка, — докончил Артур. Он указал на большую бутыль, стоящую в углу, и тут же понял, что в ней никак не поместится пятиметровый холодильный демон. 
— Когда я вызову тебя в следующий раз, бутыль будет достаточно велика, — прибавил Артур. — Я не думал, что ты окажешься таким рослым. 
— У нас есть легенды о таинственных исчезновениях, раздумывал демон вслух. Так вот что тогда случается! Преисподняя... Впрочем, вряд ли мне кто-нибудь поверит. 
— Принеси крутяк, — распорядился Артур. — Сгинь! 
И холодильного демона не стало. 
Артур Гаммет знал, что медлить больше суток нельзя. Возможно, и это слишком много, ибо никому неведомо, когда же Нельзевул решит, что время истекло. И уж вовсе не известно, что предпримет багрово-чешуйчатая тварь, если будет разочарована в третий раз. К концу дня Артур заметил, что судорожно сжимает трубу парового отопления. Много ли она поможет против заклинаний?! Просто приятно ухватиться за что-нибудь основательное. 
Артур подумал, что стыдно приставать к холодильному демону и злоупотреблять его возможностями. Совершенно ясно, что это не настоящий демон — не более настоящий, чем сам Артур. Что ж, он никогда не засадит голубого демона в бутылку. Все равно это не поможет, если желание Нельзевула не осуществится. 
Наконец Артур снова пробормотал слова заклинания. 
— Ты бы сделал пятиугольник пошире, — попросил холодильный демон, съеживаясь в неудобной позе внутри магической зоны. — Мне не хватает места для... 
— Сгинь, — воскликнул Артур и лихорадочно стер пятиугольник. Он очертил его заново, использовав на этот раз площадь всей комнаты. Он оттащил на кухню бутыль (все ту же, поскольку пятиметровой не нашлось), забрался в стенной шкаф и повторил формулу с самого начала. Снова навис густой, колыхающийся синий туман. 
— Ты только не горячись, — заговорил в пятиугольнике холодильный демон. — Фон— дер-пшика еще нет. Заминка вышла. Сейчас я тебе все объясню. — Он похлопал крыльями, чтобы развеять туман. Рядом с ним стояла бутыль высотой в три метра. Внутри, позеленевший от ярости, сидел Нельзевул. Он что-то кричал, но крышка была плотно завинчена и ни один звук не проникал наружу. 
— Выписал формулу в библиотеке, — пояснил демон. — Чуть не ошалел, когда она подействовала. Всегда, знаешь ли, был трезвым дельцом. Не признаю всей этой сверхъестественной мути. Однако надо смотреть фактам в лицо. Как бы там ни было, я заколдовал вон того демона. — Он ткнул костлявой рукой в сторону бутыли. — Но он ни за что не хочет раскошеливаться. Вот я и заключил его в бутылку. 
Холодильный демон испустил глубокий вздох облегчения, заметив улыбку Артура. Она была равносильна отсрочке смертного приговора. 
— Мне в общем-то бутылка ни к чему, — продолжал холодильный демон, — у меня жена и трое детишек. Ты ведь знаешь, как это бывает. У нас сейчас кризис в страховом деле и все такое; я не наберу десять тысяч фунтов крутяка, даже если мне дадут в подмогу целую армию. Но как только я уговорю вон того демона... 
— О крутяке не беспокойся, — прервал его Артур. — Возьми только этого демона себе. Храни его хорошенько. Разумеется, в упаковке. 
— Я это сделаю, — заверил синекрылый страховой агент. Что же касается крутяка... 
— Да бог с ним, — сердечно отозвался Артур. В конце концов, страховые агенты должны стоять друг за друга. — А ты тоже занимаешься пожарами и кражами? 
— Я больше по несчастным случаям, — ответил страховой агент. — Но знаешь, я вот все думаю... 
Внутри бутылки ярился, бушевал и сыпал ужасными проклятиями Нельзевул, а два страховых агента безмятежно обсуждали тонкости своей профессии. 

Служба ликвидации

Посетителя не следовало пускать дальше приемной, ибо мистер Фергюсон принимал людей только по предварительной договоренности и делал исключение лишь для каких-нибудь важных особ. Время стоило денег, и приходилось его беречь. 
Однако секретарша мистера Фергюсона, мисс Дейл, была молода и впечатлительна; посетитель же достиг почтенного возраста, носил скромный английский костюм из твида, держал в руке трость и протягивал визитную карточку от хорошего гравера. Мисс Дейл сочла, что это важная особа и провела его прямехонько в кабинет мистера Фергюсона. 
— Здравствуйте, сэр, — сказал посетитель, едва за мисс Дейл закрылась дверь. — Я Эсмонд из Службы ликвидации. — И он вручил Фергюсону визитную карточку. 
— Понятно, — отозвался Фергюсон, раздраженный отсутствием сообразительности у мисс Дейл. — Служба ликвидации? Извините, но мне совершенно нечего ликвидировать. — Он приподнялся в кресле, желая сразу положить конец разговору. 
— Так уж и совершенно нечего? 
— Ни единой бумажки. Спасибо, что потрудились зайти... 
— В таком случае, надо понимать, вы довольны окружающими вас людьми? 
— Что? А какое вам до этого дело? 
— Ну как же, мистер Фергюсон, ведь этим-то и занимается Служба ликвидации. 
— Вы меня разыгрываете, — сказал Фергюсон. 
— Вовсе нет, — ответил мистер Эсмонд с некоторым удивлением. 
— Вы хотите сказать, — проговорил, смеясь, Фергюсон, — что ликвидируете людей? 
— Разумеется. Я не могу предъявить никаких письменных доказательств: все-таки мы стараемся избегать рекламы. Однако смею вас уверить, у нас старая и надежная фирма. 
Фергюсон не отрывал взгляда от безукоризненно одетого посетителя, который сидел перед ним, прямой и чопорный. Он не знал, как отнестись к услышанному. 
Это, конечно, шутка. Всякому понятно. 
Это не может не быть шуткой. 
— И что же вы делаете с людьми, которых ликвидируете? — спросил Фергюсон, поддерживая игру. 
— Это уж наша забота, — сказал мистер Эсмонд. — Важно то, что они исчезают. Фергюсон встал. 
— Ладно, мистер Эсмонд. Какое у вас в действительности ко мне дело? 
— Я уже сказал, — ответил Эсмонд. 
— Ну, бросьте. Это же несерьезно... Если бы я думал, будто это серьезно, я бы вызвал полицию. Мистер Эсмонд со вздохом поднялся с кресла. 
— В таком случае я полагаю, что вы не нуждаетесь в наших услугах. Вы вполне удовлетворены друзьями, родственниками, женой. 
— Женой? Что вы знаете о моей жене? 
— Ничего, мистер Фергюсон. 
— Вы разговаривали с соседями? Эти ссоры ничего не значат, абсолютно ничего. 
— Я не располагаю никакими сведениями о вашем супружестве, мистер Фергюсон, — заявил Эсмонд, опять усаживаясь в кресло. 
Почему же вы упомянули о моей жене? 
— Мы установили, что основную статью нашего дохода составляют браки. 
— Ну, у меня-то все в порядке. Мы с женой отлично уживаемся. 
— В таком случае Служба ликвидации вам ни к чему, — заметил мистер Эсмонд, сунув трость под мышку. 
— Минуточку, — Фергюсон стал расхаживать по комнате, заложив руки за спину. — Понимаете ли, я не верю ни одному вашему слову. Ни единому. Но допустим на секунду, что вы говорили серьезно. Это всего лишь допущение, имейте в виду... какова будет юридическая процедура, если я... если бы я захотел... 
— Достаточно вашего согласия, выраженного словесно, — ответил мистер Эсмонд. 
— Оплата? 
— Отнюдь не вперед. После ликвидации. 
— Мне-то безразлично, — поспешно сказал Фергюсон. — Я просто интересуюсь. — Он помедлил. — Это больно? 
— Ни в малейшей степени. Фергюсон все расхаживал по комнате. 
— Мы с женой отлично уживаемся, — сказал он. — Женаты семнадцать лет. Понятно, в совместной жизни всегда возникают какие-то трения. Этого следует ожидать. 
Мистер Эсмонд слушал с непроницаемым видом. 
— Волей-неволей приучаешься идти на компромиссы, — говорил Фергюсон. — И я вышел из того возраста, когда мимолетная прихоть могла бы побудить меня... э-э... 
— Вполне понимаю вас, — проронил мистер Эсмонд. 
— Я вот что хочу сказать, — продолжал Фергюсон. — Временами, конечно, с моей женой бывает трудно. Она сварлива. Изводит меня. Пилит. Вы, очевидно, об этом осведомлены? 
— Вовсе нет, — сказал мистер Эсмонд... 
— Не может быть! Что же, вы обратились ко мне ни с того ни с сего? 
Мистер Эсмонд пожал плечами. 
— Как бы там ни было, — веско произнес Фергюсон, — я вышел из того возраста, когда хочется перестроить свою жизнь по-иному. Предположим, я не женат. Предположим, я мог бы завести связь, например с мисс Дейл. Наверное, это было бы приятно. 
— Приятно, но не более того, — сказал мистер Эсмонд. 
— Да. Это было бы лишено прочной ценности. Недоставало бы твердого нравственного фундамента, на котором должно зиждиться всякое успешное начинание. 
— Это было бы всего лишь приятно, — повторил мистер Эсмонд, — Вот именно. Мило, не спорю. Мисс Дейл — привлекательная женщина. Никто не станет отрицать. У нее всегда ровное настроение, хороший характер, она крайне предупредительна. Этого у нее не отнимешь. 
Мистер Эсмонд вежливо улыбнулся, встал и направился к двери. 
— А как с вами связаться? — неожиданно для самого себя спросил Фергюсон. 
— У вас есть моя визитная карточка. По этому телефону меня можно застать до пяти часов. Но вам следует примять решение сегодня же, не позднее этого часа. Время — деньги, и мы должны выдерживать свой график. 
— Конечно, — поддакнул Фергюсон и неискренне засмеялся. — А все же я не верю ни единому слову. Мне даже неизвестны ваши условия. 
— Уверяю вас, что при вашем материальном положении вы найдете их умеренными. 
— А потом я мог бы отрицать, что когда-либо видел вас, говорил с вами и вообще?.. 
— Естественно. 
— И вы действительно ответите, если я наберу этот номер? 
— До пяти часов. Всего хорошего, мистер Фергюсон. 
После ухода Эсмонда Фергюсон обнаружил, что у него дрожат руки. Разговор взволновал его, и он решил выбросить все услышанное из головы. 
Однако выполнить решение оказалось не так-то легко. С каким серьезным видом ни склонялся он над своими бумагами, как ни скрипел пером, — каждое слово Эсмонда гремело у него в ушах. 
Каким-то образом Служба ликвидации узнала о недостатках его жены. Эсмонд сказал, что она вздорна, сварлива, надоедлива. Он, Фергюсон, вынужден был признать эти истины, как они ни горьки. Только посторонний человек способен смотреть на вещи трезво, без всякого предубеждения. 
Он снова углубился в работу. Но тут с утренней корреспонденцией появилась мисс Дейл, и Фергюсон волей-неволей согласился, что она чрезвычайно привлекательна. 
— Будут еще какие-нибудь распоряжения, мистер Фергюсон? — осведомилась мисс Дейл. 
— Что? А-а, да нет пока, — ответил Фергюсон. Когда она вышла, он долго еще смотрел на дверь. 
Работать дальше было бессмысленно. Он решил немедленно уйти домой. 
— Мисс Дейл, — сказал он, накидывая пальто на плечи, — меня вызывают... Боюсь, что у нас накапливается порядочно работы. Не могли бы вы на этой неделе поработать со мной вечерок-другой? 
— Конечно, мистер Фергюсон, — согласилась она. 
— Я не помешаю вашим светским развлечениям? — спросил Фергюсон с принужденным смешком. 
— Вовсе нет, сэр. 
— Я... я постараюсь вам это возместить. Деле превыше всего. До свидания. 
Он поспешно вышел из конторы, чувствуя, как пылают его щеки. 
Дома жена как раз кончала стирку. Миссис Фергюсон была некрасивой женщиной маленького роста с нервными морщинками у глаз. Увидев мужа, она удивилась. 
— Ты сегодня рано, — сказала она. 
— А что, это запрещается? — спросил Фергюсон с энергией, изумившей его самого. 
— Конечно, нет... 
— Чего ты добиваешься? Чтобы я заработался в конторе до смерти? огрызнулся он. 
— Когда же это я... 
— Будь любезна не вступать со мной в пререкания, — отчеканил Фергюсон. Не пили меня. 
— Я тебя не пилила! — закричала жена. 
— Пойду прилягу, — сказал Фергюсон. 
Он поднялся вверх по лестнице и остановился у телефона. Без сомнения, все, что сказал Эсмонд, соответствует действительности. 
Он взглянул на часы и с удивлением увидел, что уже без четверти пять. 
Фергюсон принялся расхаживать взад и вперед возле телефона. Он уставился на карточку Эсмонда, и в мозгу его всплыл образ нарядной, привлекательной мисс Дейл. 
Он порывисто схватил трубку. 
— Служба ликвидации? Говорит Фергюсон. 
— Эсмонд слушает. Что вы решили, сэр? 
— Я решил... — Фергюсон крепко сжал трубку. У меня есть полное право так поступить, сказал он себе. 
А все же они женаты семнадцать лет. Семнадцать лет! Они знавали и хорошие минуты, не только плохие. Справедливо ли это, по-настоящему ли справедливо? 
— Что вы решили, мистер Фергюсон? — повторил Эсмонд. 
— Я... я... нет! Мне не нужна ваша Служба! — воскликнул Фергюсон. 
— Вы уверены, мистер Фергюсон? 
— Да, совершенно уверен. Вас надо упрятать за решетку? Прощайте, сэр! 
Он повесил трубку и сразу же почувствовал, как с души его свалился огромный камень. Он поспешил вниз. 
Жена жарила грудинку — блюдо, которое он всегда терпеть не мог. Но это неважно. На мелкие неприятности он готов был смотреть сквозь пальцы. 
Раздался звонок в дверь. 
— Ox, это, наверное, из прачечной, — сказала миссис Фергюсон, пытаясь одновременно перемешать салат и снять с огня суп. — Тебе не трудно? 
— Нисколько. — Светясь вновь обретенным самодовольством, Фергюсон открыл дверь. На пороге стояли двое мужчин в форме, с большим холщовым мешком. 
— Прачечная? — спросил Фергюсон. 
— Служба ликвидации, — ответил один из незваных посетителей. 
— Но я ведь сказал, что не... 
Двое мужчин схватили его и запихнули в мешок со сноровкой, приобретенной в результате долгой практики. 
— Вы не имеете права! — пронзительно вскричал Фергюсон. 
Над ним сомкнулся мешок, и Фергюсон почувствовал, как его понесли по садовой дорожке. Заскрипела, открываясь, дверца автомашины, и его бережно уложили на пол. 
— Все в порядке? — услышал он голос своей жены. 
— Да, сударыня. У нас изменился график. В последний момент оказалось, что мы можем обслужить вас сегодня. 
— Я так рада, — донеслись до него слова. — Сегодня днем я получила большое удовольствие от беседы с мистером френчем из вашей фирмы. А теперь извините меня. Обед почти готов, а мне надо еще кое-кому позвонить. 
Автомобиль тронулся с места, Фергюсон пытался закричать, но холст плотно обхватывал его лицо, не давая открыть рот. 
Он безнадежно спрашивал себя: кому же она собирается звонить? А я-то ничего не подозревал! 

Травмированный

Адрес: Центр,
Контора 41
Адресат: Ревизор Миглиз
Отправитель: Подрядчик Кариеномен
Предмет: Метагалактика «Аттала»
Дорогой ревизор Миглиз!
Настоящим извещаю Вас, что мною завершены подрядные работы по договору N 13371А. В секторе космоса, известном под шифром «Аттала», я создал 1 (одну) метагалактику, состоящую из 549 миллиардов галактик, со стандартным распределением созвездий, переменных и новых звезд и т. п. См. прилагаемые расчеты.
Внешние пределы метагалактики «Аттала» обозначены на прилагаемой карте.
В качестве главного проектировщика от своего имени, а также от имени всей фирмы выражаю уверенность, что нами создано прочное сооружение, равно как произведение, представляющее незаурядную художественную ценность.
Милости просим произвести инспекцию.
Ввиду выполнения мною в срок договорных обязательств, ожидаю условленного вознаграждения.
С уважением
Кариеномен
Приложение: Расчеты конструкций — 1
Карта метагалактики «Аттала» — 1

* * *

Адрес: Штаб строительства,
334132, доб.12
Адресат: Подрядчик Кариеномен
Отправитель: Ревизор Миглиз
Предмет: Метагалактика «Аттала»
Дорогой Кариеномен!
Мы осмотрели Вашу работу и соответственно задержали выплату вознаграждения. Художественная ценность! Может быть, и так. Однако не забыли ли Вы о первоочередной задаче строительства?
Могу Вам напомнить — последовательность и еще раз последовательность.
При осмотре наши инспекторы обнаружили значительное количество немотивированных явлений, имеющих место даже вокруг центра Метагалактики, то есть в зоне, которую, казалось бы, надлежало застроить наиболее добросовестно. Так продолжаться не может. Хорошо еще, что данная зона необитаема.
Однако это не все. Не будете ли Вы любезны объяснить созданные Вами пространственные феномены? Какого черта Вы встроили в Метагалактику красное смещение? Я ознакомился с Вашей объяснительной запиской, и, по-моему, она абсолютно бессмысленна. Как же отнесутся к такому явлению планетарные наблюдатели?
Художественность замысла не может служить оправданием.
Далее, что за атомы Вы применяете? Не пытаетесь ли Вы экономить, подсовывая всякую заваль? Значительный процент атомов неустойчив! Они распадаются при малейшем прикосновении и даже без всякого прикосновения. Потрудитесь изыскать какой-нибудь иной способ зажигания солнц.
Прилагаем документ, где подытожены замечания наших инспекторов. Пока недоделки не будут устранены, о платежах не может быть и речи.
Только что мне доложили о другом серьезном упущении. Очевидно, Вы не слишком тщательно рассчитали силы деформации пространственной ткани. На периферии одной из Ваших галактик обнаружена трещина во времени. В данный момент она невелика, но может увеличиться. Предлагаю заняться ею без промедления, пока Вам не пришлось заново перестраивать одну-две галактики.
Один из обитателей планеты, попавшей в эту трещину, уже получил травму: его там заклинило исключительно по Вашей небрежности. Предлагаю Вам исправить упущение, пока этот обитатель еще не выведен из нормальной цепи причин и следствий и не сыплет парадоксами направо и налево.
В случае необходимости свяжитесь с ним лично.
Кроме того, мне стало известно, что на некоторых из Ваших планет имеют место немотивированные явления: летающие коровы, ходячие горы, призраки и т. п., все эти явления перечислены в протоколе жалоб.
Мы не намерены мириться с подобными безобразиями, Кариеномен. Во вновь создаваемых галактиках парадокс строжайше запрещен, ибо парадокс — это неизбежный предвестник хаоса.
Травмой займитесь безотлагательно. Неясно, успел ли травмированный осознать, что с ним произошло.
Миглиз
Приложение: заверенная копия протокола жалоб — 1.

* * *

Кей Масрин уложила в чемодан последнюю блузку и с помощью мужа закрыла его.
— Вот так, — сказал Джек Масрин, прикидывая на руку вес битком набитого чемодана. — Прощайся со своим владением. Супруги окинули взглядом меблированную комнату, где прожили последний год.
— Прощай, владение, — пробормотала Кей. — Как бы не опоздать на поезд.
— Времени еще много. — Масрин направился к двери. — А со Счастливчиком попрощаемся? — Так они прозвали своего домохозяина, мистера Гарфа, оттого что тот улыбался раз в месяц — получая с них квартирную плату. Разумеется, сразу же после этого губы хозяина снова сжимались, как обычно, в прямую черту.
— Не надо, — возразила Кей, оправляя сшитый на заказ костюм. — Еще, чего доброго, он пожелает нам удачи, и что же тогда с нами станется?
— Ты совершенно права, — поддержал ее Масрин. — Не стоит начинать новую жизнь с благословлений Счастливчика. Пусть уж лучше меня проклянет Эндорская ведьма.
Масрин вышел на лестничную площадку; Кей последовала за ним. Он глянул вниз, на площадку первого этажа, занес ногу на ступеньку и внезапно остановился.
— Что случилось? — поинтересовалась Кей.
— Мы ничего не забыли? — нахмурившись, в свою очередь спросил Масрин.
— Я обшарила все ящики и под кроватью тоже посмотрела. Пойдем, не то опоздаем.
Масрин снова глянул вниз. Что-то тревожило его. Он попытался быстро сообразить, в чем дело. Конечно, денег у них практически не осталось. Однако в прошлом он никогда не волновался из-за таких пустяков. А теперь он наконец-то нашел себе место преподавателя — неважно, что в Айове. После целого года работы в книжном магазине ему повезло. Теперь все будет хорошо. К чему тревожиться?
Он спустился на одну ступеньку и снова остановился. Странное ощущение не проходило, а усиливалось. Будто существует что-то такое чего не следует делать. Масрин обернулся к жене.
— Неужто тебе так не хочется уезжать? — спросила Кей. Пойдем же, не то Счастливчик сдерет с нас плату еще за один месяц. А денег у нас, как ни странно, нет.
Масрин все еще колебался. Обогнав мужа, Кей легко сбежала по ступенькам.
— Видишь? — шутливо подзадоривала она его с площадки первого этажа. — Это легко. Решайся. Подойди, деточка, к своей мамочке.
Масрин вполголоса выругался и начал спускаться по лестнице. Странное ощущение усилилось.
Он шагнул на восьмую ступеньку и…
Он стоял на равнине, поросшей травой. Переход свершился именно так, просто и мгновенно.
Масрин ахнул и заморгал. В руке его все еще был чемодан. Но где стены из неоштукатуренного песчаника? Где Кей? Где, если на то пошло, Нью-Йорк?
Вдали виднелась невысокая синяя гора. Поблизости был маленький лесок. Под деревьями стояли люди — человек десять или около того.
Потрясенный Масрин впал в странное оцепенение. Он отметил почти нехотя, что люди эти коренасты, смуглы, с развитой мускулатурой. На них были набедренные повязки; они сжимали в руках отполированные дубинки, украшенные затейливой резьбой.
Люди следили за ним, и Масрин пришел к выводу, что неизвестно еще, кто кого больше изумил.
Но вот один из загадочных людей что-то пробормотал, и они стали надвигаться на Масрина. В него полетела дубинка, но попала в чемодан и отскочила.
Оцепенение развеялось. Масрин повернулся, бросил чемодан и побежал, как борзая. Кто-то с силой ударил Масрина дубинкой по спине, едва не свалив его с ног. Он оказался перед каким-то холмом и понесся вверх по склону, а вокруг него роились стрелы.
Пробежав несколько метров вверх, он обнаружил, что опять вернулся в Нью-Йорк.

* * *

Он одним духом вбежал на верхнюю площадку лестницы и, не успев вовремя остановиться, с размаху налетел на стену. Кей все еще стояла на площадке первого этажа, запрокинув голову. Увидев мужа, она вздрогнула, но ничего не сказала.
Масрин посмотрел на жену и на знакомые мрачные стены из розовато-лилового песчаника.
Дикарей не было.
— Что случилось? — помертвевшими губами прошептала Кей, поднимаясь по лестнице.
— А что ты видела? — спросил Масрин. Он еще не успел полностью прочувствовать случившееся. В голове его бурлили идеи, теории, выводы.
Кей колебалась, покусывая нижнюю губу. «Ты спустился на несколько ступенек и вдруг исчез. Я перестала тебя видеть. Стояла там и все смотрела, смотрела… А потом я услышала шум, и ты снова появился на лестнице. Бегом».
Супруги вернулись домой, оставив дверь открытой. Кей сразу же села на кровать. Масрин бродил по комнате, переводя дыхание. Ему приходили на ум все новые и новые идеи, и он с трудом успевал их анализировать.
— Ты мне не поверишь, — произнес он наконец.
— Почему же? Попробуй объяснить мне!
Он рассказал ей про дикарей.
— Мог бы сказать, что побывал на Марсе, — отозвалась Кей. — Я бы и этому поверила. Я ведь своими глазами видела, как ты исчез!
— А чемодан! — внезапно воскликнул Масрин, вспомнив, как бросил его на бегу.
— Да бог с ним, с чемоданом, — отмахнулась Кей.
— Надо вернуться, — настаивал Масрин.
— Нет!
— Во что бы то ни стало. Послушай, дорогая, совершенно ясно, что произошло. Я провалился в какую-то трещину во времени, которая отбросила меня в прошлое. Судя по тому, какой комитет организовал мне торжественную встречу, я, должно быть, приземлился где-то в доисторической эпохе. Мне непременно нужно вернуться за чемоданом.
— Почему? — спросила Кей.
— Потому что я не могу допустить, чтобы случился парадокс. — Масрина даже не удивило, откуда он это знает. Свойственное ему самомнение избавило его от раздумий над тем, как у него могла зародиться столь причудливая идея.
— Сама посуди, — продолжал он, — мой чемодан попадает в прошлое. В этот чемодан я уложил электрическую бритву, несколько пар брюк на молниях, пластиковую щетку для волос, нейлоновую рубашку и десять-пятнадцать книг — некоторые из них изданы в 1951 году. Там лежат даже «Обычаи Запада» монография Эттисона о западной цивилизации с 1490 года до наших дней. Содержимое этого чемодана может дать дикарям толчок к изменению хода истории. А теперь предположим, что какие-то предметы попадут в руки европейцам, после того как те откроют Америку. Как это повлияет на настоящее?
— Не знаю, — откликнулась Кей. — Да и тебе это неизвестно.
— Мне-то, положим, известно, — сказал Масрин. Все было кристально ясно. Его поразила неспособность жены к логическому мышлению.
— Будем рассуждать так, — снова заговорил Масрин. Историю делают мелочи. Настоящее состоит из огромного числа ничтожно малых факторов, которые сформировались в прошлом. Если ввести в прошлое еще один фактор, то в настоящем неминуемо будет получен иной результат. Однако настоящее есть настоящее, изменить его невозможно. Вот тебе и парадокс. А никаких парадоксов быть не должно!
— Почему не должно? — спросила Кей.
Масрин нахмурился. Способная девчонка, а так плохо улавливает его мысль.
— Ты уж поверь мне на слово, — отчеканил он. — В логически построенной Вселенной парадокс не допускается. Кем не допускается? Ага, вот и ответ.
— Я представляю себе, — продолжал Масрин, — что во Вселенной должен существовать некий универсальный регулирующий принцип. Все законы природы — яркое воплощение этого принципа. Он не терпит парадоксов, потому что… потому что… — Масрин понимал, что ответ имеет какое-то отношение к первозданному хаосу, но не знал, какое и почему.
— Как бы там ни было, этот принцип не терпит парадоксов.
— Где ты набрался таких мыслей? — изумилась Кей. Никогда она не слыхала от Джека подобных слов.
— Они у меня появились очень давно, — ответил Масрин, искренне веря в то, что говорит. — Просто не было повода высказаться. Так или иначе, я возвращаюсь за чемоданом.
Он вышел на площадку в сопровождении Кей.
— Извини, что не могу принести тебе оттуда подарки, бодро произнес Масрин. — К сожалению, они тоже привели бы к парадоксу. В прошлом все принимало участие в формировании настоящего. Устранить хоть что-нибудь — все равно что изъять из уравнения одно неизвестное. Результат будет совсем другим.
Он стал спускаться по лестнице.
На восьмой ступени он опять исчез.

* * *

Снова очутился он в доисторической Америке. Дикари сгрудились вокруг чемодана, всего в нескольких метрах от Масрина. «Еще не открывали», — с облегчением заметил он. Разумеется, чемодан и сам по себе — изделие довольно парадоксальное. Однако, вероятно, представление о чемодане — как и о самом Масрине — впоследствии изгладится из людской памяти, переосмысленное мифами и легендами. Времени свойственна известная гибкость.
Глядя на дикарей, Масрин не мог решить, кто же это предшественники индейцев или самостоятельная, рано вымершая раса. Он ломал себе голову, принимают ли его за врага или за распространенную разновидность злого духа.
Масрин устремился вперед, оттолкнул двоих дикарей и схватил свой чемодан. Он бросился назад, обежал вокруг невысокого холма и остановился.
Как и прежде, он находился в прошлом.
«Где же, во имя хаоса, эта дыра во времени?» — подумал Масрин, не замечая необычности употребленного выражения. За ним гнались дикари, постепенно окружая холм. Масрин почти нашел ответ на собственный вопрос, но, как только мимо просвистела стрела, у него тут же все вылетело из головы. Он понесся во весь дух, усердно перебирая длинными ногами и стараясь бежать так, чтобы холм оставался между ним и индейцами. Позади него шлепнулась дубинка.
Где дыра во времени? Что, если она куда-то переместилась? По лицу его струился пот. Очередная дубинка содрала кожу с его руки, и он обогнул склон холма, отчаянно разыскивая убежище.
Тут его нагнали три приземистых дикаря.
В тот миг, когда они замахнулись дубинками, Масрин бросился на землю, и туземцы, споткнувшись об его тело, полетели кувырком. Но тут подбежали остальные, и он вскочил на ноги.
Вверх! Эта мысль появилась внезапно, молнией прорезав все его существо, охваченное страхом. Вверх!
Масрин бросился бежать вверх по холму в полной уверенности, что ему не добраться до вершины живым…
…И вернулся в меблированный дом, все еще судорожно сжимая ручку чемодана.
— Ты ранен, милый? — Кей обвила руками его шею. — Что случилось?
В голове у Масрина оставалась лишь одна разумная мысль. Он не мог припомнить доисторическое племя, которое отделывало бы дубинки так искусно, как эти дикари. То было почти уникальное искусство, и он жалел, что нельзя прихватить одну из дубинок для музея. Потом он оглядел розовато-лиловые стены, ожидая, что из них выпрыгнут дикари. Или, может быть, эти низкорослые люди прячутся в чемодане? Он попытался овладеть собой. Голос рассудка говорил ему, что пугаться нечего: трещины во времени возможны, и в одну из таких трещин его заклинило. Все остальное вытекало отсюда логически. Надо только… Но с другой стороны логика не интересовала его. Не поддаваясь никаким разумным доводам, он озадаченно смотрел на все происшедшее и понимал, что несмотря на любые разумные аргументы, того, что было, не могло быть. Когда Масрин видел невозможное, он умел его распознавать и прямо говорил об этом. Тут Масрин вскрикнул и потерял сознание.

* * *

Адрес: Центр,
Контора 41
Адресат: Ревизор Миглиз
Отправитель: Подрядчик Кариеномен
Предмет: Метагалактика «Аттала»
Дорогой сэр!
Считаю, что Вы пристрастны в своих замечаниях. Действительно, при сотворении данной конкретной метагалактики я исходил из некоторых новаторских принципов. Я позволил себе занять позицию свободного художника, не подозревая, что меня будут преследовать улюлюканье застойного реакционного Центра.
Поверьте, что в нашем великом деле — подавлении первозданного хаоса — я заинтересован не меньше Вашего. Однако при выполнении своих планов не следует жертвовать идеалами.
Прилагаю объяснительную записку, трактующую проблему красного смещения, а также заявление о преимуществах, связанных с использованием небольшого процента неустойчивых атомов в освещении и энергоснабжении.
Что касается трещины во времени, то это всего лишь незначительный просчет в потоке длительности, ничего общего не имеющий с пространственной тканью, которая, уверяю Вас, первосортна.
Как Вы указывали, существует индивидуум, травмированный трещиной, что несколько затрудняет ремонт. Я связался с упомянутым индивидуумом (разумеется, косвенно), и мне в какой-то мере удалось внушить ему представление о том, как ограничена его роль во всей этой истории.
Если он не станет углублять трещину своими путешествиями во времени, зашить ее будет легко. Тем не менее, сейчас я не уверен, что эта операция вообще возможна. Мои контакт с травмированным весьма ненадежен, и похоже, что субъект испытывает сильные воздействия со стороны, побуждающие его к перемещениям.
Я мог бы, бесспорно, произвести выдирку и в конечном счете, возможно, так и поступлю. Кстати говоря, если эта штука выйдет из повиновения, я буду вынужден произвести выдирку всей планеты. Надеюсь, что до этого не дойдет, ибо тогда придется расчищать весь сектор космоса, где находятся наши наблюдатели, а это в свою очередь повлекло бы за собой необходимость перестройки всей галактики. Однако, надеюсь, что к тому времени, когда я снова напишу Вам, вопрос будет улажен.
Центр метагалактики покоробился вследствие того, что неизвестные рабочие оставили открытым люк для сбрасывания отходов. В настоящее время люк закрыт.
По отношению к таким явлениям, как ходячие горы и т. п., принимаются обычные меры.
Оплата моей работы еще не произведена.
С уважением
Кариеномен
Приложение 1. Объяснительная записка по красному смещению на 5541 листе.
2. Заявление о неустойчивых атомах на 7689 листах

Адрес: Штаб строительства
334132, доб.12
Адресат: Подрядчик Кариеномен
Отправитель: Ревизор Миглиз
Предмет: Метагалактика «Аттала»
Кариеномен!
Вам заплатят после того, как Вы представите логически обоснованную и прилично выполненную работу. Ваши заявления прочту тогда, когда у меня появится свободное время, если это вообще произойдет. Займитесь трещиной, пока она еще не прорвала пространственную ткань.
Миглиз

* * *

Полчаса спустя Масрин не только пришел в себя, но и успокоился. Кей положила ему компресс на багровый синяк у локтя. Масрин принялся мерить шагами комнату. Теперь он полностью овладел собой, и у него появились новые мысли.
— Прошлое внизу, — сказал он, обращаясь не столько к Кей, сколько к самому себе. — Я говорю не о первом этаже. Однако, передвигаясь в том направлении, я прохожу через дыру во времени. Типичный случай смещения сочлененной многомерности.
— Что это значит? — спросила Кей, не сводя с мужа широко раскрытых глаз.
— Ты уж поверь мне на слово, — ответил Масрин. — Мне нельзя спускаться.
Объяснить более толково ему не удавалось. Не хватало слов, в которые можно было облечь новые концепции.
— А подниматься можно? — спросила совершенно сбитая с толку Кей.
— Не знаю. По-моему, если я поднимусь, то попаду в будущее.
— Ох, я этого не выдержу, — заныла Кей. — Что с тобой творится? Как ты отсюда выберешься? Как спуститься по этой заколдованной лестнице?
— Вы еще здесь? — прокаркал из-за двери мистер Гарф. Масрин впустил его в комнату.
— Очевидно, мы пробудем здесь еще некоторое время, сказал он домовладельцу.
— Ничего подобного, — возразил Гарф. — Я уже сдал эту комнату новым жильцам.
Счастливчик был невысокий костлявый человек с продолговатым черепом и тонкими, как паутина, губами. Вкрадчивой поступью он вошел в комнату и стал озираться, ища следы повреждений, причиненных его собственности. Одна из странностей мистера Гарфа заключалась в том, что он твердо верил, будто самые порядочные люди способны на самые ужасающие преступления.
— Когда въезжают новые жильцы? — спросил Масрин.
— Сегодня днем. И я хочу, чтобы вы заблаговременно выехали.
— Нельзя ли нам как-нибудь договориться? — спросил Масрин.
Его поразила безвыходность положения. Спуститься вниз он не может. Если Гарф силой заставит его сделать это, Масрин попадет в доисторический Нью-Йорк, где его наверняка поджидают с нетерпением.
Опять-таки возникает всеобъемлющая проблема парадокса!
— Мне плохо, произнесла Кей сдавленным голосом, — я пока еще не могу ехать.
— Отчего вам плохо? Если вы больны, я вызову скорую помощь, — сказал Гарф, подозрительно оглядывая комнату в поисках бацилл бубонной чумы.
— Я с радостью внесу двойную плату, если вы позволите нам задержаться здесь еще ненадолго, — предложил Масрин.
Гарф почесал затылок и пристально посмотрел на Масрина. Вытерев нос тыльной стороной ладони, он спросил: «А где деньги?»
Масрин вспомнил, что у него, кроме билетов на поезд, осталось около десяти долларов. Сразу же по приезде в колледж они с Кей намеревались просить аванс.
— Прижились, — констатировал Гарф. — Вы, кажется, получили работу в каком-то училище?
— Получил, — подтвердила преданная Кей.
— В таком случае отчего бы вам не отправиться туда и не убраться из моего дома? — спросил Гарф.
Масрины промолчали. Гарф бросил на них взгляд, исполненный гнева.
— Все это очень подозрительно. Убирайтесь-ка подобру-поздорову до полудня, не то я вызову полицию.
— Постойте, — заметил Масрин. — Мы заплатили вам по сегодняшний день. До полуночи эта комната — наша.
Гарф уставился на жильцов и в раздумье снова вытер нос.
— Чтоб ни одной минуты дольше, — предупредил он и ушел, громко топая.

* * *

Как только Гарф вышел, Кей поспешно закрыла за ним дверь.
— Милый, — сказала она, — может быть, пригласить каких-нибудь ученых и рассказать им о том, что случилось? Я уверена, что они что-нибудь придумали бы на первых порах, пока… Как долго нам придется здесь пробыть?
— Пока не заделают трещину, — ответил Масрин. — Но никому нельзя ничего рассказывать, тем более ученым.
— А почему? — спросила Кей.
— Понимаешь, главное, как я уже говорил, избежать парадокса. Это означает, что мне надо убрать руки прочь и от прошлого и от будущего. Правильно?
— Если ты так говоришь, значит — правильно.
— Мы вызовем бригаду ученых, и что получится? Они, естественно, будут настроены скептически. Они захотят увидеть своими глазами, как я это делаю. Я покажу. Они тут же приведут коллег. Все увидят, как я исчезаю. Пойми, не будет никаких доказательств, что я попал в прошлое. Они узнают лишь, что, спускаясь по лестнице, я исчезаю. Вызовут фотографов, желая убедиться, что я не мистифицирую ученых. Потом потребуют доказательств. Захотят, чтобы я принес им чей-нибудь скальп или резную дубинку. Газеты поднимут шумиху. И уже где-нибудь я неминуемо создам парадокс. А знаешь, что тогда будет?
— Нет, и ты тоже не знаешь.
— Я знаю, — твердо сказал Масрин. — Коль скоро будет создан парадокс, его носитель, то есть тот, кто его создал, — исчезнет. Раз и навсегда. Этот случай будет занесен в книги как еще одна неразгаданная тайна. Таким образом, парадокс разрешится наилегчайшим путем — устранением парадоксального элемента.
— Если ты считаешь, что тебе грозит опасность, мы, конечно, не станем приглашать ученых. Хотя жаль, что я никак в толк не возьму, к чему ты клонишь. Из того, что ты наговорил, я ничего не поняла. — Она подошла к окну и выглянула на улицу. Перед нею расстилался Нью-Йорк, а где-то за ним лежала Айова, куда они должны были ехать. Кей посмотрела на часы. Поезд уже ушел.
— Позвони в колледж, — попросил Масрин. — Сообщи, что я задержусь на несколько дней.
— А хватит ли нескольких дней? — спросила Кей. — Как ты в конце концов отсюда выберешься?
— Да ведь дыра во времени не вечна, — авторитетно ответил Масрин. — Она затянется… если только я перестану в нее соваться.
— Но мы можем пробыть здесь только до полуночи. Что будет потом?
— Не знаю, — сказал Масрин. — Остается только надеяться, что ее починят еще до полуночи.

* * *

Адрес: Центр,
Контора 41
Адресат: Ревизор Миглиз
Отправитель: Подрядчик Кариеномен
Предмет: Метагалактика «Морстт»
Дорогой сэр!
Прилагаю заявку на работу по созданию новой метагалактики в секторе, которому присвоен шифр «Морстт». Если в последнее время Вы следили за дискуссиями в художественных кругах, то, полагаю, должны знать, что использование неустойчивых атомов объявлено «первым крупным успехом творческого строительства с тех пор, как был изобретен регулируемый поток времени». См. прилагаемые лицензии.
Мое мастерство заслужило множество лестных отзывов.
Большая часть несообразностей в метагалактике «Аттала» исправлена (позволю себе заметить, что имеются в виду естественные несообразности). Продолжаю работать с человеком, который травмирован трещиной во времени. Он охотно содействует этому, по крайней мере настолько, насколько это возможно при различных посторонних влияниях.
На сегодняшний день положение таково: я сшил края трещины, и теперь они должны срастись. Надеюсь, индивидуум останется в неподвижном состоянии, так как мне вовсе не хочется выдирать кого бы то ни было и что бы то ни было. В конце концов, каждый человек, каждая планета, каждая звездная система, как они ни ничтожны, являются неотъемлемой деталью в моем проекте метагалактики.
По крайней мере в художественном отношении.
Прошу Вас провести осмотр вторично. Обратите внимание на очертание галактик вокруг центра метагалактики. Это прекрасная греза, которая навсегда запечатлеется в Вашем сознании.
Прошу рассмотреть заявку на строительство метагалактики «Морстт» с учетом моих прежних заслуг.
По-прежнему ожидаю выплаты вознаграждения за метагалактику «Аттала».
С уважением
Кариеномен
Приложение: 1. Заявка на строительство метагалактики «Морстт» 2. Рецензии на метагалактику «Аттала» — 3 шт.

* * *

— Уже без четверти двенадцать, дорогой, — нервно сказала Кей. — Как ты думаешь, можно сейчас идти?
— Подождем еще несколько минут, — ответил Масрин. Он слышал, как на площадке за дверью, крадучись, появился Гарф, движимый нетерпеливым ожиданием полуночи.
Масрин смотрел на часы и отсчитывал секунды.
Без пяти минут двенадцать он решил, что с тем же успехом можно и попытаться. Если дыра и теперь не заделана, то лишние пять минут ничего не изменят.
Он поставил чемодан на туалетный столик и придвинул стул.
— Что ты делаешь? — спросила Кей.
— У меня что-то нет настроения связываться с лестницей на ночь глядя, — пояснил Масрин. — С доисторическими индейцами и днем-то шутки плохи. Попробую лучше подняться вверх.
Жена бросила на него взгляд из-под ресниц, красноречиво говорящий: «Теперь я точно знаю, что ты спятил».
— Дело вовсе не в лестнице, — еще раз объяснил Масрин. Дело в самом действии, в подъеме и спуске. Критическая дистанция, по-моему, составляет полтора метра. Вот эта мебель вполне подойдет.
Пока взволнованная Кей молча сжимала руки, Масрин влез на стул и занес ногу на столик. Потом стал на столик обеими ногами и выпрямился.
— Кажется, все в порядке, — заявил он, чуть покачиваясь. — Попробую еще повыше.
Он вскарабкался на чемодан.
И исчез.
Был день, и Масрин находился в городе. Однако город ничуть не походил на Нью— Йорк. Он был так красив, что дух захватывало — так красив, что Масрин задержал дыхание, боясь нарушить его хрупкое совершенство.
Город был полон стройных башен и домов. И, конечно, людей. Но что это за люди, подумал Масрин, позволив себе, наконец, вздохнуть.
Кожа у них была голубоватого цвета. Зеленые лучи зеленоватого солнца заливали весь город.
Масрин втянул в себя воздух и захлебнулся. Судорожно вздохнув опять, он почувствовал, что потерял равновесие. В городе совсем не было воздуха! Во всяком случае, такого, какой пригоден для дыхания. Он поискал позади себя ступеньку, споткнулся и упал…
…на пол своей комнаты, хрипя и корчась.

* * *

Через несколько мгновений к нему вернулась способность дышать. Он услышал, что Гарф стучит в дверь, и, шатаясь, поднялся на ноги. Надо было срочно что-то придумать. Масрин знал Гарфа; теперь этот тип, скорее всего, уверен, что Масрин возглавляет Мафию. Если они не выедут, Гарф вызовет полицию. А это в конечном итоге приведет к…
Горло нестерпимо горело после того, как Масрин побывал в будущем. Однако, сказал он себе, удивляться тут нечему. Он совершил основательный прыжок вперед во времени. Состав земной атмосферы, должно быть, постепенно изменялся, и люди к ней приспособились. Для него же такая атмосфера — все равно что яд.
— Послушай-ка, — обратился он к Кей. — У меня возникла другая идея. Возможна альтернатива: либо под доисторическим слоем лежит другой, еще более ранний слой, либо доисторический слой представляет собой лишь временную прерывность, а под ним тот же самый, нынешний Нью-Йорк. Тебе ясно?
— Нет.
— Я попытаюсь проникнуть под доисторический слой. Может быть, это даст мне возможность попасть на первый этаж. Во всяком случае, хуже не будет.
Кей думала, стоит ли углубляться на несколько тысячелетий в прошлое, чтобы пройти несколько метров. Однако она ничего не ответила. Масрин открыл дверь и в сопровождении Кей вышел на лестницу.
— Пожелай мне удачи, — сказал он.
— Черта лысого, а не удачи, — откликнулся с площадки мистер Гарф. — Убирайтесь— ка отсюда на все четыре стороны.
Масрин стремглав пустился бежать вниз по лестнице.
В доисторическом Нью-Йорке все еще стояло утро, а дикари по-прежнему поджидали Масрина. По его подсчетам, с тех пор как он показался перед ними в последний раз, здесь прошло не более получаса. Почему это так, некогда было выяснять.
Он застал дикарей врасплох и успел отбежать метров на двадцать, прежде чем его заметили. Дикари устремились за ним вдогонку. Масрин стал искать какую-нибудь впадину в земле. Чтобы уйти от преследования, надо было спуститься вниз на полтора метра.
Отыскав в земле какую-то расщелину, он спрыгнул туда.
И очутился в воде. Не просто на поверхности воды, а глубоко под водой. Давление было чудовищным, и Масрин не видел над собой солнечного света.
Должно быть, он попал в тот век, когда эта часть суши служила дном Атлантического океана. Масрин отчаянно заработал руками и ногами. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Он выплыл на поверхность и… снова стоял на равнине; с него ручьями стекала вода.
На сей раз дикари решили, что с них достаточно. Они взглянули на существо, материализовавшееся перед ними из ничего, испустили крик ужаса и бросились врассыпную.
Масрин устало подошел к холму и, взобравшись на его вершину, вернулся в стены из камня-песчаника.
Кей глядела на него во все глаза. У Гарфа отвисла челюсть.
Масрин слабо улыбнулся.
— Мистер Гарф, — предложил он, — не зайдете ли вы в комнату? Я хочу вам кое-что сказать.

* * *

Адрес: Центр,
Контора 41
Адресат: Ревизор Миглиз
Отправитель: Подрядчик Кариеномен
Предмет: Метагалактика «Морстт»
Дорогой сэр!
Ваш ответ на мою заявку касательно работы по созданию метагалактики «Морстт» мне непонятен. Более того, я полагаю, что нецензурным выражениям не место в деловой переписке.
Если Вы потрудитесь ознакомиться с моей последней работой в «Аттале», то увидите, что в общем и целом это прекрасное творение, которое сыграет немаловажную роль в подавлении первозданного хаоса.
Единственная мелочь, которую еще предстоит уладить, — это травмированный. Боюсь, что придется прибегнуть к выдирке.
Трещина отлично затягивалась, пока он не ворвался в нее снова, разорвав более чем когда бы то ни было. До сих пор парадоксы не имели место, но я предчувствую, что теперь они наверняка произойдут.
Если травмированный не в состоянии воздействовать на свое непосредственное окружение (и взяться за это дело безотлагательно), я приму необходимые меры. Парадокс недопустим.
Считаю своим долгом ходатайствовать о пересмотре моей заявки на строительство метагалактики «Морстт».
Надеюсь, Вы простите, что я опять обращаю Ваше внимание на эту мелочь, но оплата все еще не произведена.
С уважением
Кариеномен

* * *

— Теперь вы все знаете, мистер Гарф, — закончил Масрин час спустя. — Я понимаю, что это кажется сверхъестественным; но ведь вы же своими глазами видели, как я исчез.
— Это-то я видел, — признал Гарф.
Масрин вышел в ванную развесить мокрую одежду.
— Да, — процедил Гарф, — пожалуй, вы и вправду исчезали, если на то пошло.
— Безусловно.
— И вы не хотите, чтобы о вашей сделке с дьяволом прознали ученые?
— Нет! Я же вам объяснил про парадокс и…
— Дайте подумать, — попросил Гарф. Он энергично высморкался. — Вы говорите, у них резные дубинки. Не сгодилась бы одна такая дубинка для музея? Вы говорили, будто они ни на что не похожи.
— Что? — переспросил Масрин, выходя из ванной. Послушайте, я не могу даже прикоснуться к этому барахлу. Это повлечет…
— Конечно, — задумчиво произнес Гарф, — я мог бы вместо того вызвать газетчиков. И ученых. Может, я бы выколотил кругленькую сумму из всей этой чертовщины.
— Вы этого не сделаете! — вскричала Кей, которая помнила только то, что слышала от мужа: случится нечто ужасное.
— Да успокойтесь, — сказал Гарф. — Все, что мне от вас нужно, — это одна-две дубинки. Из-за такого пустяка беды не будет. Можете запросто стребовать со своего дьявола…
— Дьявол тут ни при чем, — возразил Масрин. — Вы не представляете себе, какую роль в истории могла сыграть одна из этих дубинок. А вдруг захваченной мною дубинкой, если бы я ее не трогал, был бы убит человек, который, оставшись в живых, объединил бы этих людей, и европейцы встретились бы с индейцами Северной Америки, сплоченными в единую нацию? Подумайте, как это изменило бы…
— Не втирайте мне очки, — заявил Гарф. — Принесете вы дубинку или нет?
— Ведь я вам все объяснил, — устало ответил Масрин.
— Довольно морочить мне голову всякими парадоксами. Все равно я в них ничего не смыслю. Но выручку за дубинку я бы разделил с вами пополам.
— Нет.
— Ну ладно же. Еще увидимся. — Гарф взялся за дверную ручку.
— Погодите.
— Да? — тонкий паучий рот Гарфа тотчас же искривился в подобие улыбки. Масрин перебирал все варианты, пытаясь выбрать меньшее из зол. Если он принесет с собой дубинку, парадокс вполне возможен, так как будет зачеркнуто все, что совершила эта дубинка в прошлом. Однако если ее не принести, Гарф созовет газетчиков и ученых. Им нетрудно будет установить, правду ли говорит Гарф — стоит только свести Масрина вниз по лестнице; впрочем, точно так же поступила бы с ним и полиция. Он исчезнет, и тогда…
Если расширится круг людей, посвященных в тайну, парадокс станет неизбежным. Вполне вероятно, что будет изъята вся Земля. Это Масрин знал твердо, хоть и не понимал почему.
Так или иначе, он погиб. Однако ему показалось, что принести дубинку — это простейшее решение.
— Принесу, — заявил Масрин. Он вышел на лестницу в сопровождении Кей и Гарфа. Кей схватила его за руку.
— Не делай этого, — попросила она.
— Больше ничего не остается. — У него мелькнула мысль, не убить ли Гарфа. Но в результате он лишь попадет на электрический стул. Правда, можно убить Гарфа, перенести труп в прошлое и там захоронить. Однако труп человека из двадцатого века в доисторической Америке, как ни кинь, представляет собой парадокс. А что, если его кто-нибудь выроет? Кроме того, Масрин был неспособен на убийство.
Он поцеловал жену и сошел вниз.
На равнине нигде не было видно дикарей, хотя Масрину казалось, что он чувствует на себе их внимательные взгляды. На земле валялись две дубинки, те, что его задели; должно быть, теперь превратились в табу, решил Масрин и поднял одну из них, ожидая, что с минуты на минуту еще одна дубинка раздробит ему череп. Однако равнина безмолвствовала.
— Молодчага! — одобрил его Гарф. — Давай сюда! Масрин вручил ему дубинку, подошел к Кей и обнял ее одной рукой за плечи. Теперь это настоящий парадокс — все равно как если бы он, еще не родившись, убил своего прапрадеда.
— Прелестная вещица, — сказал Гарф, любуясь дубинкой при свете электрической лампочки. — Считайте, что за квартиру уплачено до конца месяца…
Дубинка исчезла из его рук.
И сам он исчез.
Кей лишилась чувств.
Масрин отнес ее на кровать и сбрызнул лицо водой.
— Что случилось? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Масрин, внезапно почувствовавший, что он крайне озадачен всем происшедшим. — Я знаю только одно: мы останемся здесь еще по меньшей мере на две недели. Даже если придется сидеть на бобах.

* * *

Адрес: Центр,
Контора 41
Адресат: Ревизор Миглиз
Отправитель: Подрядчик Кариеномен
Предмет: Метагалактика «Морстт»
Сэр!
Предложенная Вами работа по ремонту поврежденных звезд является оскорблением для моей фирмы и меня лично. Мы отказываемся. Разрешите сослаться на мои прошлые труды, перечисленные в прилагаемой мною брошюре. Как Вы осмелились предложить подобное холуйское занятие одной из крупнейших фирм Центра?
Мне хотелось бы еще раз войти с ходатайством о предоставлении мне работы над метагалактикой «Морстт».
Что касается метагалактики «Аттала», то работа полностью закончена, и более совершенного творения по эту сторону хаоса Вы нигде не найдете. Тот сектор — подлинное чудо.
Травмированный перестал быть таковым. Я вынужден был прибегнуть к выдирке. Однако я выдрал не самого травмированного. У меня появилась возможность устранить один из внешних факторов, оказывавших на него воздействие. Теперь травмированный может развиваться нормально.
Полагаю, Вы согласитесь, что это было сработано недурно и к тому же с находчивостью, характерной для всех моих трудов в целом.
Мое решение было таково: к чему выдирать хорошего человека, когда можно сохранить ему жизнь, убрав вместо него мерзавца?
Повторяю, жду Вашей инспекции. Прошу повторно рассмотреть вопрос о метагалактике «Морстт».
Вознаграждение все еще не выплачено!
С уважением
Кариеномен.
Приложение: брошюра, 9978 листов.

Царская воля

Просидев два часа на корточках под прилавком с посудой. Боб Грейнджер почувствовал, что у него затекли ноги. Он шевельнулся, желая неприметно изменить позу, и увесистая клюшка для гольфа с грохотом скатилась на пол с его колен. 
— Тсс, — шепнула Джейнис; она крепко сжимала железную дубинку. 
— Не думаю, чтобы он появился, — сказал Боб. 
— Сиди тихонько, милый, — по-прежнему шепотом ответила Джейнис, напряженно вглядываясь в темноту. 
Пока еще ничто не предвещало появления вора. Но вот уже целую неделю он приходил сюда каждую ночь, таинственно похищая генераторы, холодильники и кондиционеры. Таинственно — ибо не взламывал замков, не вырезал оконных стекол и не оставлял следов. Тем не менее каким-то чудом он забирался в магазин и каждый раз наносил изрядный урон их добру. 
— Вряд ли из нашей затеи что-нибудь выйдет, — зашептал Боб. — В конце концов, если человек способен унести на спине генератор весом в несколько сот фунтов... 
— Ничего, управимся, — возразила Джейнис с уверенностью, благодаря которой в свое время получила звание старшего сержанта Женского мотопехотного корпуса. — Кроме того, должны же мы как-то унять его: ведь из-за этого откладывается наша свадьба. 
Боб кивнул. На свои армейские сбережения они с Джейнис открыли в родном городке универсальный магазин и собирались пожениться, как только позволит доход. Однако если пропадают холодильники и кондиционеры... 
— Кажется, я что-то слышу, — заметила Джейнис и перехватила дубинку поудобнее. 
Где-то в магазине раздался едва уловимый шорох. Они затаили дыхание. Затем послышались приглушенные шаги — кто-то ступал по линолеуму. 
— Когда он выйдет на середину зала, — прошептала Джейнис, — включай свет. 
Наконец они различили в темном зале какое-то черное пятно. Боб включил свет и крикнул: "Ни с места!" 
— Не может быть! — ахнула Джейнис, чуть не выронив дубинку. Боб обернулся и судорожно глотнул воздух. 
Перед ними стоял детина ростом добрых три метра. На лбу его явственно проступали рожки, за спиной мотались крохотные крылышки. Одет он был в шаровары из грубой бумажной ткани индийского производства и белый спортивный свитер с алыми буквами на груди: "Политехнический им. Иблиса". На огромных ножищах красовались поношенные белые башмаки из оленьей кожи, а светлые волосы были подстрижены бобриком. 
— Проклятье! — пробормотал незваный гость, увидев Боба и Джейнис. Так и знал, что надо было прослушать в колледже курс невидимости. 
Он обхватил руками живот и надул щеки. Мгновенно ноги его исчезли. Великан продолжал дуть изо всех сил, пока не стал невидимым живот, однако дальше дело не пошло. 
— Не умею, — виновато сказал он и выдохнул весь воздух. Живот и ноги снова обозначились. — Сноровки не хватает. Проклятье! 
— Чего тебе надо? — спросила. Джейнис, грозно выпрямившись во все свои полтора с небольшим метра. 
— Чего надо? Сейчас соображу. Ах да, вентилятор! — Он пересек зал и легко поднял с пола большой вентилятор. 
— Постой! — крикнул Боб. Он подошел к гиганту, держа наготове клюшку для гольфа. Джейнис выглядывала из-за его спины. — Интересно, куда это ты с ним собрался? 
— К царю Алериану, — ответил гигант. — Он возжелал владеть вентилятором. 
— Ах, возжелал, вот оно что! — протянула Джейнис. — Ну-ка, поставь на место. — Она замахнулась дубинкой. 
— Но ведь я тут ни при чем, — возразил молодой гигант, нервно подрагивая крылышками. — Царь его возжелал. 
— Пеняй на себя, — сквозь зубы процедила Джейнис. 
После службы в армии, где она ремонтировала моторы для джипов, Джейнис была в отличной форме, несмотря на малый рост. Она хватила гиганта дубинкой; при этом ее светлые волосы беспорядочно разметались. 
— Ух! — воскликнула Джейнис. 
Дубинка отскочила от головы странного существа, едва не свалив девушку с ног. В тот же миг Боб замахнулся клюшкой, норовя пересчитать гиганту ребра. 
Клюшка прошла сквозь гиганта и, подскочив, упала на пол. 
— На ферру сила не действует, — извиняющимся тоном сообщил гигант. 
— На кого? — переспросил Боб. 
— На ферру. Мы приходимся двоюродными братьями джиннам, а по женской линии состоим в родстве с дэвами. — Он снова направился к центру зала, зажав вентилятор в широченном кулаке. — А теперь, с вашего разрешения... 
— Это демон? — От изумления Джейнис разинула рот. 
В детстве родители запрещали ей слушать сказки о призраках и демонах, и Джейнис выросла трезвой реалисткой. Она ловко чинила любые механизмы таков был ее пай в деловом товариществе. Все сколько-нибудь более причудливое она предоставляла Бобу. 
Боб, воспитанный на щедрых порциях Бэрроуза и "Волшебника Изумрудного Города", оказался более легковерным. 
— Вы хотите сказать, что вышли из "Тысячи и одной ночи"? — спросил он. 
— Да нет же, — поморщился ферра. — Арабские джинны приходятся мне двоюродными братьями. Все демоны связаны между собою узами родства, но я ферра, из рода ферр. 
— Будьте любезны, скажите, пожалуйста, — почтительно обратился Боб к гостю, — для чего вам понадобился генератор, холодильник и кондиционер? 
— С охотой и удовольствием, — ответил ферра, ставя вентилятор на пол. 
Он пошарил рукой в воздухе, нашел то, что искал, и уселся на пустоту. Затем скрестил под собой ноги и зашнуровал потуже один башмак. 
— Недельки три назад я окончил политехнический колледж имени Иблиса, — приступил он к своему повествованию. — И конечно, тотчас же подал заявление на государственную гражданскую службу. Испокон веков мои предки были государственными чиновниками, так уж у нас в роду повелось. Ну и вот, заявлений, как всегда, была целая куча, так что я... 
— На государственную гражданскую службу? — повторил Боб. 
— Ну да. Это ведь все государственные посты — даже джинн волшебной лампы Аладдина был правительственным чиновником. Надо, видите ли, пройти специальные испытания... 
— Не отвлекайся, — попросил Боб. 
— Так вот... — Поклянитесь, что это останется между нами... — Я получил работу по знакомству. — Гость вспыхнул от смущения, и щеки его стали оранжевыми. — Мой отец — член Совета преисподней — пустил в ход все свое влияние. Меня назначили феррой Царского кубка, обойдя 4000 ферр с ученой степенью. Это большая честь, знаете ли. 
Все помолчали, и ферра заговорил вновь. 
— Надо признаться, я не был как следует подготовлен, промолвил он печально. — Ферра кубка должен быть искусником во всех областях демонологии. А я только-только со студенческой скамьи, да еще с посредственными отметками. Но мне, разумеется, казалось, будто я с чем угодно справлюсь. 
Ферра на мгновение умолк и уселся в воздухе поудобнее. 
— Однако не стоит морочить вам голову своими заботами, — опомнился он, соскакивая с воздуха на пол. — Еще раз прошу прощения... 
Он поднял с пола вентилятор. 
— Минуточку, — сказала Джейнис. — Это царь приказал тебе взять именно наш вентилятор? 
— Отчасти, — ответил ферра, вновь окрашиваясь в оранжевый цвет. 
— Скажи-ка, — поинтересовалась Джейнис. — а твой царь богат? — Пока что она решила обращаться с этим сверхъестественным явлением как с обыкновенным человеком. 
— Он весьма состоятельный монарх. 
— В таком случае почему он не платит за это барахло деньги? осведомилась Джейнис. — Для чего ему обязательно нужно краденое? 
— Ну, — промямлил ферра, — ему просто негде купить. 
"Какая-нибудь отсталая восточная страна", — подумала Джейнис. 
— Отчего бы ему не ввозить электротовары из-за границы? Любая фирма с радостью пойдет ему навстречу, — произнесла она вслух. 
— Все это страшно неудобно, — уклонился от ответа ферра и потер один башмак о другой. — Жаль, что я не могу стать невидимкой. 
— Выкладывай, — не отставал Боб. 
— Если хотите знать, — угрюмо ответил ферра, — царь Алериан живет в том времени, которое вы называете двухтысячным годом до вашей эры. 
— Тогда каким же... 
— Да погодите, — сердито сказал молодой ферра. — Я вам все объясню. Он вытер вспотевшие руки о белый свитер. Как я уже рассказывал, мне досталась должность ферры Царского кубка. Я, естественно, ожидал, что царь потребует драгоценных камней или прекрасных женщин — то и другое я доставил бы ему без труда. Этот раздел колдовства входит в программу первого семестра. Однако драгоценных камней у царя было достаточно, а жен больше чем достаточно, — он совершенно не знал, что с ними делать. И вот он приказал мне — что бы вы думали? "Ферра, летом в моем дворце жарко. Сотвори нечто такое, что принесло бы во дворец прохладу". 
Я тут же понял, что попался. Ферры учатся изменять климат лишь на специальных семинарах. Наверное, я слишком много времени убивал на беговой дорожке. Что называется, влип. 
Я поспешно обратился к Большой магической энциклопедии и посмотрел статью "Климат". Заклинания оказались для меня чересчур сложными. О том, чтобы просить помощи, не могло быть и речи. Это означало бы расписаться в собственной непригодности. Однако я вычитал, что в двадцатом веке существует искусственное управление климатом. Тогда я проник в будущее по узенькой тропинке и взял один из ваших кондиционеров. Потом царь повелел сделать так, чтобы его яства не портились, и я вернулся за холодильником. Потом... 
— И все это ты подключал к генератору? — спросила Джейнис, которую занимала техническая сторона вопроса. 
— Да. Я, может, не так уж силен в заклинаниях, зато в технике кое-что смыслю. 
"А ведь у него концы с концами сходятся", — подумал Боб. Действительно, кто умел за 2000 лет до нашей эры создавать во дворце прохладу? За все сокровища мира нельзя было купить струю ледяного воздуха из кондиционера или холодильник, гарантирующий свежесть пищи. Однако Бобу не давала покоя мысль: что же это за демон? На ассирийского не похож. Что не египетский — ясно... 
— Нет, не понимаю, — сказала Джейнис. — В прошлом? Ты имеешь в виду путешествие по времени? 
— Именно. В колледже я специализировался в путешествиях по времени, подтвердил ферра с мальчишечьи горделивой ухмылкой. 
"Может быть, ацтекский, — думал тем временем Боб, — хотя это маловероятно..." 
— Что ж, — посоветовала Джейнис, — обратись еще куда-нибудь. Почему бы тебе, например, не ограбить крупный универсальный магазин в столице? 
— Ваш магазин — единственный, куда приводит тропинка во времени, пояснил ферра. 
Он поднял вентилятор. 
— Мне, право же, неприятно, но если я не выдвинусь у царя Алериана, то никогда уже не получу другого назначения. Имя мое будет предано забвению. 
И он исчез. 
Полчаса спустя Боб и Джейнис сидели в угловой кабинке кафе, работающего круглосуточно. Они пили черный кофе и вполголоса переговаривались. 
— Не верю ни единому слову! — горячилась Джейнис, к которой вернулся весь природный скепсис. — Демоны! Ферры! 
— Придется тебе поверить, — устало отозвался Боб. — Ты ведь видела своими глазами. 
— Не следует верить всему, что видишь, — стойко ответила Джейнис. Однако тут же она вспомнила об утраченных товарах, улетучившихся доходах и о свадьбе, отодвигающейся все дальше и дальше. — Ну да ладно, — сказала она. — Ох, милый, что же нам делать? 
— С магией надо бороться при помощи магии, — назидательно изрек Боб. — Завтра ночью он вернется. Уж тут-то мы подготовимся. 
— Я тоже так считаю, — поддержала его Джейнис. — Я знаю, где можно одолжить винчестер... 
Боб покачал головой. 
— Пули отскочат от него или пройдут насквозь, не причинив вреда. Добрая, испытанная магия — вот что нам нужно. Клин клином вышибают. 
— А какая именно магия? — спросила Джейнис. 
— Чтобы действовать наверняка, — ответил Боб, — мы уж лучше прибегнем ко всем известным видам магии. Как жаль, что я не знаю, откуда он родом. Чтобы мы получили желательный эффект, магия должна... 
— Еще кофе? — спросил внезапно выросший перед ними буфетчик. 
Боб виновато взглянул на него; а Джейнис покраснела. 
— Пойдем отсюда, — предложила она. — Если кто-нибудь нас подслушает, мы станем всеобщим посмешищем — хоть беги из городка. 
Вечером они встретились в магазине. Весь день Боб провел в библиотеке, подбирая материал. Плодом его стараний были 25 листов, с обеих сторон покрытых неуклюжими каракулями. 
— А все-таки жаль, что у нас нет винчестера, — сказала Джейнис, захватившая из секции металлических изделий шоферский домкрат. 
В 23.45 появился ферра. 
— Привет, — заявил он. — Где вы держите электрокамины? Царю угодно что-нибудь на зиму. Открытые очаги ему надоели. Слишком сильный сквозняк. 
— Изыди во имя креста! — торжественно начал Боб и показал ферре крест. 
— Прошу прощения, — любезно откликнулся гость. — Ферры с христианством не связаны. 
— Изыди во имя Намтару и Тиамат! — продолжал Боб, ибо в его конспектах первой значилась Месопотамия. — Во имя обитателя пустынь Шамаша, во имя Телаля и Энлиля... 
— Ага, вот они, — пробормотал ферра. — Отчего я вечно ввязываюсь в какие-то неприятности? Это электрическая модель, не газовая? Камин, похоже, малость подержанный. 
— Призываю создателя лодок Рату, — нараспев затянул Боб, переключаясь на Полинезию, — и покровителя травяных передников Хину. 
— Еще чего, подержанный, — обозлилась Джейнис, в душе которой деловые инстинкты взяли верх. — Гарантия на год. Безоговорочная. 
— Взываю к Небесному Волку, — перешел Боб к Китаю, когда Полинезия не подействовала. — К Волку, стерегущему врата Верховного божества Шан Ди. Призываю бога грома Ли Куна... 
— Постойте, ведь это инфралучевая духовка, — сказал ферра как ни в чем не бывало. — Ее-то мне и надо. И еще ванну. У вас есть ванны? 
— Зову Ваала, Буэра, Форкия, Мархоция, Астарту... 
— Ванны здесь, не так ли? — спросил ферра у Джейнис, и та непроизвольно кивнула. — Возьму, пожалуй, самую большую. Царь довольно крупный мужчина. 
— ...Единорога, Фетида, Асмодея и Инкуба! — закончил Боб. 
Ферра покосился на него не без уважения. 
Боб гневно призвал персидского владыку света Ормузда, а за ним божество аммонов Молоха и божество древних филистимлян Дагона. 
— Больше я, наверное, не унесу, — размышлял ферра вслух. 
Боб помянул Дамбаллу, потом взмолился аравийским богам. Он испробовал фессалийскую магию и заклинания Малой Азии. Он пытался растрогать малайских духов и расшевелить ацтекских идолов. Он двинул в бой Африку, Мадагаскар, Индию, Ирландию, Малайю, Скандинавию и Японию. 
— Это внушительно, — признал ферра, — но все равно ни к чему не приведет. — Он взвалил на себя ванну, духовку и камин. 
— А почему? — задохнулся от изумления Боб, который совершенно выбился из сил. 
— Видишь ли, на ферр действуют только заклинания родной страны. Точно так же джинны подчиняются лишь магическим законам Аравии. Кроме того, ты не знаешь, как меня зовут; уверяю тебя, немногого добьешься, изгоняя демона, имя которого тебе неизвестно. 
— Из какой же ты страны? — спросил Боб, вытирая пот со лба. 
— Э, нет! — спохватился ферра. — Зная страну, ты можешь отыскать против меня верное заклинание. — А у меня и так хлопот полон рот. 
— Послушай, — вмешалась Джейнис. — Если царь так богат, отчего бы ему не расплатиться с нами? 
— Царь никогда не платит за то, что может получить даром, — ответил ферра. — Поэтому он и богат. 
Боб и Джейнис пронзили его яростным взглядом, поняв, что свадьба уплывает в неопределенное будущее. 
— Завтра ночью увидимся. — С этими словами ферра дружелюбно помахал рукой и исчез. 
— Ну и ну, — сказала Джейнис, когда ферра скрылся. — Что же теперь делать? У тебя есть еще какие-нибудь блестящие идеи? 
— Решительно никаких, — ответил Боб, тяжело опускаясь на тахту. 
— Может, еще нажмем на магию? — спросила Джейнис с легчайшей примесью иронии. 
— Ничего не выйдет, — отрезал Боб. — Ни в одной энциклопедии я не нашел слов "ферра" и "царь Алериан". Он, наверное из тех краев, о каких мы и слыхом не слыхивали. Возможно, из какого-нибудь карликового княжества в Индии. 
— Везет как утопленникам, пожаловалась Джейнис, отбросив иронический тон — Что же нам делать? В следующий раз ему, я думаю, понадобится пылесос, а потом магнитофон. 
Она закрыла глаза и стала сосредоточенно думать, 
— Он и впрямь лезет из кожи вон, лишь бы только выдвинуться, заметил Боб. 
— Я, кажется, придумала, — объявила Джейнис, открывая глаза. 
— Что именно? 
— На первом месте для нас должна быть наша торговля и наша свадьба. Правильно? 
— Правильно, — ответил Боб. 
— Ладно. Пусть я не бог весть какой мастак в заклинаниях, подытожила Джейнис, засучив рукава, — зато в технике я разбираюсь. Живо, за работу. 
На следующие сутки ферра нанес им визит без четверти одиннадцать. На госте был все тот же белый свитер, но башмаки из оленьей кожи он сменил на рыжевато-коричневые мокасины. 
— Нынче царь меня торопит, как никогда, — сказал он. — Новая жена всю душу из него вымотала. Оказывается, ее наряды выдерживают только одну стирку. Рабы колотят их о камень. 
— Понятно, — сочувственно произнес Боб. 
— Бери, пожалуйста, не стесняйся, — предложила Джейнис. 
— Это страшно любезно с вашей стороны, — с признательностью вымолвил ферра. — Поверьте, я способен это оценить. — Он выбрал стиральную машину. — Царица ждет. 
И ферра скрылся. 
Боб предложил Джейнис сигаретку. Они уселись на кушетку и стали ждать. Через полчаса ферра появился вновь. 
— Что вы натворили? — спросил он. 
— А что случилось? — невинно откликнулась Джейнис. 
— Стиральная машина! Когда царица ее включила, оттуда вырвалось облако зловонного дыма. Затем раздался какой-то чудной звук, и машина остановилась. 
— На нашем языке, — прокомментировала Джейнис, пустив кольцо дыма, это называется "машинка с фокусом". 
— С фокусом? 
— С "покупкой". С сюрпризом. С изъянцем. Как и все остальное в нашем магазине. 
— Но вы же не имеете права! — воскликнул ферра. — Это нечестно! 
— Ты такой способный, — ядовито ответила Джейнис. — Валяй, чини. 
— Я похвастал, — смиренно промолвил ферра. — Вообще-то я гораздо сильнее в спорте. 
Джейнис улыбнулась и зевнула. 
— Да полноте, — умолял ферра, нервно подрагивая крылышками. 
— Очень жаль, но я ничем не могу помочь, — сказал Боб. 
— Вы ставите меня в ужасное положение, — не унимался ферра, — меня понизят в должности. Вышвырнут с государственной службы. 
— Но мы ведь не можем допустить своего разорения, правда? — спросила Джейнис. 
С минуту Боб размышлял. 
— Послушай-ка, — предложил он. — Почему бы тебе не доложить царю, что ты столкнулся с мощной антимагией? Скажи, что, если ему нужны эти товары, пусть платит пошлину демонам преисподней. 
— Ему это придется не по нраву, — с сомнением произнес ферра. 
— Во всяком случае, попытайся, — предложил Боб. 
— Попытаюсь, — сказал ферра и исчез. 
— Как по-твоему, сколько можно запросить? — нарушила молчание Джейнис. 
— Да посчитай ему по стандартным розничным ценам. В конце концов, мы создавали магазин в расчете на честную торговлю. Мы ведь не собирались проводить дискриминацию. А все же хотел бы я знать, откуда он родом. 
— Царь так богат, — мечтательно проговорила Джейнис. — По-моему, просто грех не... 
— Постой! — вскричал Боб. — Это невозможно! Разве в 2000 году до нашей эры мыслимы холодильники? Или кондиционеры? 
— Что ты имеешь в виду? 
— Это изменило бы весь ход истории! — объяснил Боб. — Посмотрит какой-нибудь умник на эти штуки и смекнет, как они действуют. И тогда изменится весь ход истории! 
— Ну и что? — спросила практичная Джейнис. 
— Что? Да то, что научный поиск пойдет по другому пути. Изменится настоящее. 
— Ты хочешь сказать, что это невозможно? 
— Да. 
— Именно это я все время и говорила, — торжествующе заметила Джейнис. 
— Да перестань, — обиделся Боб. — Надо было подумать обо всем раньше. Из какой бы страны этот ферра не происходил, она обязательно окажет влияние на будущее. Мы не вправе создавать парадокс. 
— Почему? — спросила Джейнис, но в это мгновение появился ферра. 
— Царь изъявил согласие, — сообщил он. — Хватит ли этого в уплату за все, что я у вас брал? — Он протянул маленький мешочек. 
Высыпав содержимое из мешочка. Боб обнаружил две дюжины крупных рубинов, изумрудов и бриллиантов. 
— Мы не можем их принять, — заявил Боб. — Мы не можем вести с тобой дела. 
— Не будь суеверным! — вскричала Джейнис, видя, что свадьба вновь ускользает. 
— А, собственно, почему? — спросил ферра. 
— Нельзя отправлять современные вещи в прошлое, — пояснил Боб. Иначе изменится настоящее. Или перевернется мир, или еще какая-нибудь напасть приключится. 
— Да ты об этом не беспокойся, — примирительно сказал ферра. — Ничего не случится, я гарантирую. 
— Как знать? Ведь если бы ты привез стиральную машину в Древний Рим... 
— К несчастью, — вставил ферра, — государство царя Алериана лишено будущего. 
— Не можешь ли разъяснить свою мысль? 
— Запросто. — Ферра уселся в воздухе. — Через три года царь Алериан и его страна будут совершенно и безвозвратно стертые лица земли силами природы. Не уцелеет ни один человек. Не сохранится ни единого глиняного черепка. 
— Отлично, — заключила Джейнис, поднеся рубин к свету. — Нам бы лучше разгрузиться, пока он еще заключает сделки. 
— Тогда, пожалуй, другое дело, — сказал Боб. Их магазин был спасен. Пожениться они могли хоть завтра. — А что же станет с тобой? — спросил он ферру. 
— Ну что ж, я недурно показал себя на этой работе, — ответил ферра. Скорее всего, попрошусь в заграничную командировку. Я слыхал, что перед арабским колдовством открываются необозримые перспективы. 
Он благодушно провел рукой по светлым, коротко подстриженным волосам. 
— Я буду наведываться, — предупредил он и начал исчезать. 
— Минуточку, — вскочил Боб. — Не скажешь ли ты, из какой страны ты явился? И где правит царь Алериан? 
— Пожалуйста, — ответил ферра, у которого была видна только голова. Я думал, вы догадались. Ферры — это демоны Атлантиды. 
С этими словами он исчез. 

Седьмая жертва

Стентон Фрелейн сел за стол, тщетно пытаясь принять деловой вид, какой подобало иметь в начале рабочего дня. Никак он не мог сосредоточиться и взяться за дело, попытки дописать рекламу, начатую вечером, ни к чему не привели. Наконец он понял, что до прихода почты ничего делать не в состоянии. 
Извещения он ждал со дня на день уже две недели — пунктуальность явно не входила в число добродетелей правительства. 
Стеклянная дверь его кабинета, на которой висела табличка "Моргер и Фрелейн, верхняя одежда", отворилась, и, слегка прихрамывая — не повезло много лет назад в перестрелке, вошел Э.Дж.Моргер. Он заметно сутулился, но в семьдесят три года можно не заботиться о своей внешности. 
— Привет, Стен, — сказал Моргер. — Как реклама? 
Фрелейн стал компаньоном Моргера в двадцать семь, шестнадцать лет назад. Концерн с оборотом в миллион долларов, возникший из "Одежды-Защиты", был их совместным детищем. 
— Полагаю, вчерне уже готово, — Фрелейн протянул Моргеру листок. Когда же придет почта, подумал он. 
"Вы еще не приобрели "Костюм-Защиту" фирмы "Моргер и Фрелейн"? громко прочел Моргер, поднеся бумагу к глазам. — Напрасно — ведь это последнее слово мужской моды!" 
Моргер откашлялся и взглянул на Фрелейна. Затем улыбнулся и продолжал: 
— "Настоящая модель — не только самая безопасная, но и самая элегантная. Каждый образец выпускается со специальными карманами для оружия. Никто не будет знать, что оружие при вас, и вы сможете пустить его в ход мгновенно. Расположение карманов — по выбору заказчика". Очень неплохо, — заметил Моргер. 
Фрелейн угрюмо кивнул. 
— "Пистолетный карман величайшее достижение в области современной индивидуальной защиты. Одно прикосновение к потайной кнопке и готовое к бою оружие оказывается в вашей руке. Спец-модель "Костюма-Защиты" имеется в каждом магазине фирмы "Моргер и Фрелейн". Если вам дорога ваша жизнь, покупайте "Костюм-Защиту"'! "Прекрасно, — похвалил Моргер. — Реклама получилась что надо. — Он задумчиво погладил седые усы. — Может, стоит еще добавить, что "Костюм-Защита" выпускается с одним или двумя карманами на груди, снабженными одной или двумя кнопками" 
— Верно, я и забыл. 
Фрелейн забрал листок и сбоку приписал несколько слов. Затем встал, поправил пиджак, который все время топорщился на животе — в последнее время он заметно располнел, как-никак уже за сорок, и волосы на макушке начали редеть. Лицо его хранило выражение дежурного добродушия, но взгляд был холоден. 
— Расслабьтесь, — сочувственно сказал Моргер. — Вот увидите: письмо придет с сегодняшней почтой. 
Фрелейн с благодарностью взглянул на шефа. Ему захотелось пройтись по комнате, но вместо этого он присел на край стола. 
— Можно подумать, что это мое первое убийство, — хмуро усмехнувшись, сказал он. 
— Я понимаю, каково вам, — кивнул Моргер. — Когда я еще не вышел из Игры, я не спал месяцами, ожидая извещения об очередной Охоте. Уж я-то понимаю. 
Наступило молчание. Когда оно начало становиться невыносимым, распахнулась дверь, вошел клерк и положил корреспонденцию на стол Фрелейна. 
Фрелейн схватил письма, быстро перебрал их и нашел долгожданное продолговатый белый конверт из МЭК с правительственным штампом. 
— Вот оно! — облегченно выдохнул Фрелейн, и лицо его осветилось улыбкой. — Наконец-то! 
— Рад за вас, — Моргер, хотя и взглянул на письмо с любопытством, ничем его не проявил. Вести себя иначе означало бы не просто нарушать приличия, но и преступать закон: никто, кроме Охотника, не имел права знать имя Жертвы. — Удачной вам Охоты. 
— Иной она и быть не может! — В голосе Фрелейна звучала уверенность. Порядок в своем столе он навел еще неделю назад и мог уходить прямо сейчас. 
— Хорошая Охота развеет вас, — Моргер потрепал его по плечу. — Надо вам встряхнуться. 
— Еще как надо, — Фрелейн снова улыбнулся и пожал Моргеру руку. 
— Где мои двадцать лет! — Моргер с комически тоскливой миной покосился на свою искалеченную ногу. — Глядя на вас, так и тянет снова взяться за оружие. 
Моргер принадлежал к элите — десять успешных Охот раскрыли перед ним двери Клуба Десяти — клуба избранных. А поскольку после каждой Охоты ему приходилось выступать в роли Жертвы, то всего в его активе значилось двадцать убийств. 
— Надеюсь, мне не попадется такой ас, как вы. — Фрелейн улыбнулся. 
— Выбросьте эти мысли из головы. Какой по счету будет у вас эта Жертва? 
— Седьмой. 
— Семь — счастливое число. Еще раз желаю удачи. И надеюсь скоро увидеть вас среди членов Клуба. 
Фрелейн помахал рукой и направился к выходу. 
— Помните: осторожность и еще раз осторожность, — крикнул вслед Моргер. — Одна-единственная ошибка и... мне придется искать другого компаньона. А меня, к вашему сведению, вполне устраивает нынешний. 
— Постараюсь, — пообещал Фрелейн. 
Он решил пройтись до дома пешком, а не ехать на автобусе. Следовало немного остыть. Смешно вести себя как мальчишка, выходящий на свое первое убийство. 
На улице Фрелейн никогда не глазел по сторонам, это означало напрашиваться на пулю — кто-нибудь из прохожих мог неожиданно оказаться Жертвой. Бывали случаи, когда нервные Жертвы стреляли, стоило только взглянуть на них. Поэтому Фрелейн всегда предусмотрительно смотрел только перед собой и поверх голов встречных. 
Рекламу сыскного бюро Дж. Ф. О'Донована он увидел издалека. 
"Жертвы! — призывали огромные красные буквы. — Зачем рисковать? Предоставьте нам определить вашего убийцу. Плата — после того, как вы разделаетесь с ним. Лучшие сыщики — только у О'Донована!" 
Реклама напомнила Фрелейну, что надо позвонить Эду Морроу. 
Фрелейн ускорил шаг. Ему не терпелось поскорее добраться до дома, вскрыть конверт и узнать, с кем на этот раз ему придется иметь дело. Интересно, умна его Жертва или глупа? Богата, как его четвертая, или же бедна, как первая и вторая? Пользуется услугами сыщиков или действует в одиночку? 
Сердце билось быстрее от восхитительного, возбуждающего предвкушения Охоты. Неподалеку Фрелейн услышал выстрелы: два коротких, почти одновременно, и затем третий, последний. 
Кому-то повезло на этой Охоте, подумал Фрелейн. Чувство, когда всаживаешь в Жертву пулю, ни с чем не сравнится. И это ему вновь предстоит пережить! 
Придя домой, он первым делом набрал номер Эда Морроу, своего сыщика. В промежутках между вызовами тот работал в гараже. 
— Алло, Эд? Это Фрелейн. 
— Рад вас слышать, мистер Фрелейн. — Фрелейн представил себе, как расплывается в улыбке узкое, тонкогубое лицо Морроу, перепачканное смазкой. 
— Собираюсь на Охоту. Эд. 
— Понял, мистер Фрелейн. Значит, я скоро понадоблюсь? 
— Достаточно скоро. Исходи из того, что я управлюсь за неделю, самое большее за две, а в течение трех месяцев после убийства, как всегда, получу извещение о моем статусе Жертвы. 
— Буду готов. Удачи вам, мистер Фрелейн. 
— Спасибо. До скорого. — Он повесил трубку. Заручаться услугами первоклассного сыщика — необходимая мера предосторожности. Ведь скоро Фрелейну придется стать Жертвой, и тогда, уж в который раз, вся надежда на Эда Морроу. 
А какой Эд блестящий сыщик! Необразован, да и глуповат, откровенно говоря. Но чутье у него от бога — с первого взгляда определяет приезжего, дьявольски изобретательно устраивает засады. Незаменимый человек! 
Припомнив некоторые "фирменные" уловки Эда, Фрелейн ухмыльнулся и вскрыл конверт. Улыбка застыла на его лице, когда он увидел имя жертвы. 
Джанет-Мари Патциг. 
Фрелейн встал и прошелся по комнате. Затем еще раз внимательно перечитал извещение. Джанет-Мари Патциг. Ошибки не было. Девушка. В конверт были вложены три фотографии, листок с адресом и другими необходимыми сведениями. 
Фрелейн нахмурился. До сих пор ему приходилось убивать только мужчин. 
Он помедлил мгновение, затем набрал номер МЭК. 
— Министерство эмоционального катарсиса, отдел информации, — ответил мужской голос. 
— Не могли бы вы проверить, — попросил Фрелейн. — я только что получил извещение, и в нем указано, что моя Жертва — девушка? Это как понимать? — И он назвал клерку имя. 
— Все в порядке, сэр, — заверил клерк, сверившись с картотекой. Девушка зарегистрировалась добровольно. По закону она обладает теми же правами, что и мужчины. 
— Не могли бы вы сказать, сколько у нее убийств на счету? 
— Сожалею, сэр. Информация, которую вы вправе получить, у вас уже есть; юридический статус Жертвы, ее адрес и фотографии. 
— Ясно. — Фрелейн помедлил. — Могу ли я выбрать другую Жертву? 
— Вы, конечно, можете отказаться от этой охоты. Это ваше право. Но прежде, чем вы получите разрешение на следующее убийство, вам придется выступить в роли Жертвы. Оформить отказ? 
— Нет, нет, — поспешно ответил Фрелейн. — Я просто поинтересовался, спасибо. 
Он повесил трубку и, ослабив брючный ремень, сел в кресло. Подумать было над чем — впервые в жизни он так влип. 
— Чертово бабье, — проворчал он, — детей бы рожали да вышивали, так нет, вечно лезут куда не надо. 
Но они же свободные граждане, напомнил он себе. И все равно дело это не женское. 
Из истории известно, что Министерство эмоционального катарсиса учреждено специально для мужчин, и только для них. Это произошло в конце четвертой — или шестой, как полагали некоторые историки, — мировой войны. 
К тому времени назрела необходимость в длительном и прочном мире. Причины были чисто практического свойства, как практичными были и люди, начавшие эту кампанию. 
Дело в том, что резко возросли количество, эффективность и разрушительная сила оружия, имевшегося в распоряжении многих стран. Положение достигло критической точки, и уничтожение человечества было не за горами. Еще одна война положила бы конец всем войнам вообще — просто не осталось бы никого, кто смог бы развязать новую. 
Человечество нуждалось в мире — и не во временном, а в постоянном. Задавшись вопросом, почему мир никак не может воцариться, практичные люди стали изучать историю войн и нашли, как им казалось, причину: мужчинам нравится воевать. И заключили, несмотря на поднявшееся возмущение идеалистов, что большая часть человечества нуждается в насилии. Ведь люди вовсе не ангелы (но и не дьяволы), а обыкновенные смертные, которым в большой мере присуща агрессивность. 
Конечно, используя последние достижения науки и располагая политической властью, можно было бы искоренить это свойство человеческой натуры — многие полагали, что следует пойти именно по такому пути. Но практики поступили иначе. Признав, что соревновательность, тяга к борьбе, мужество перед лицом неодолимой опасности — решающие качества для человеческого рода, гарантия непрерывности его существования, препятствие на пути к его деградации, эти люди объявили, что стремление к насилию неразрывно связано с изобретательностью, умением адаптироваться к любым обстоятельствам, упорством в достижении цели. 
Таким образом, встала проблема: как сохранить мир вечно и в то же время не остановить прогресс цивилизации. 
Выход нашелся: узаконить насилие. Дать человеку отдушину... 
Сначала легализовали кровавые гладиаторские игры. Но требовалось больше — люди нуждались в подлинных ощущениях, а не в суррогатах. 
Поэтому пришлось узаконить убийства — правда, на строго индивидуальной основе, только для тех, кому по складу характера это было необходимо. Правительство пошло на то, чтобы основать Министерство эмоционального катарсиса. 
Методом проб и ошибок отработали единые правила. Каждый, кто хотел убить, регистрировался в МЭК. После определенных формальностей Министерство обеспечивало Охотника Жертвой. Если побеждал Охотник, то спустя несколько месяцев он в соответствии с законом становился Жертвой. Затем, в случае благоприятного — для него исхода этого поединка, он мог либо остановиться, либо записаться на следующий тур. Таким образом, система основывалась на том, что человеку предоставлялась возможность совершить любое количество убийств. 
К концу первого десятилетия статистика установила, что примерно каждый третий обращался в МЭК — по крайней мере один раз. Цифра эта, уменьшившись до каждого четвертого, так и оставалась неизменной. 
Философы были недовольны, но практики испытывали удовлетворение: война осталась там, где ей, по их мнению, и следовало быть изначально, — в руках индивида. 
Игра постепенно совершенствовалась. С момента же ее официального признания она превратилась в большой бизнес. Возникли фирмы; обслуживающие как Охотников, так и Жертв. 
Министерство эмоционального катарсиса выбирало имена Жертв наугад. На убийство Охотнику отводилось две недели. Рассчитывать ему приходилось только на собственную изобретательность, любая посторонняя помощь считалась нарушением правил. Охотнику давались имя Жертвы, ее адрес и описание внешности; убивать он мог только из пистолета стандартного калибра. Применять какое-либо другое оружие запрещалось. 
Жертва получала извещение на неделю раньше Охотника. Ей сообщалось одно: она — Жертва. Имени своего Охотника она не знала. Жертве предоставлялось право пользоваться любым оружием (и вообще для уничтожения противника разрешалось прибегать к каким угодно средствам). Жертве разрешалось также нанимать сыщиков (они не имели права убивать — роль их сводилась к обнаружению Охотника). 
Убийство или ранение постороннего человека в ходе Охоты строго карались. Вообще же наказание за убийство по любым мотивам — ревность, корысть к т.д. — было определено одно: смертная казнь, вне зависимости от смягчающих обстоятельств. 
Система получила всеобщее одобрение: те, кто хотел убивать, имели такую возможность; тех же, кого это не привлекало — основную часть населения, никто, разумеется, не принуждал это делать. 
Как бы то ни было, человечество избавилось от угрозы всепланетных войн. Их заменили сотни тысяч малых... 
...Теперь предстоящая Охота особой радости у Фрелейна не вызывала — и все потому, что Жертвой на этот раз оказалась женщина. Но, в конце концов, если она сама зарегистрировалась, то пускай пеняет на себя. Уцелев в шести Играх, он не собирался проигрывать и на этот раз. 
То, что Джанет Патциг жила в Нью-Йорке, все же немного утешило Фрелейна: ему нравилась Охота в больших городах, к тому же он давно хотел побывать в Нью-Йорке. Возраст Патциг в извещении не был указан, но на фотографии она выглядела на двадцать с небольшим. 
Остаток утра он провел; заучивая сведения о своей Жертве, затем подшил полученное извещение к предшествующим. 
Фрелейн заказал по телефону билеты на самолет, затем принял душ. Натянув "Костюм-Защиту"; давно приговленный для Охоты, Фрелейн придирчиво выбрал из своей коллекции пистолет, почистил его, смазал и, засунул в оружейный карман, начал паковать чемодан. 
Он чувствовал, как его охватывает возбуждение. Удивительно, что каждое убийство волнует по-своему. От этого не устаешь, это не приедается, как французские пирожные, женщины или выпивка. Каждый раз что-то новое, не похожее на предыдущее. 
Окончив сборы, он подошел к книжному — шкафу, раздумывая, что захватить в дорогу. 
Он гордился своей библиотекой — у него собрано все, что надо знать специалисту. Сейчас ему вряд ли понадобится литература о Жертвах, такие книги, как "Тактика Жертвы" Л. Фреда Трэси, руководство по обнаружению Охотников в толпе или "Не думай, как Жертва" доктора Фриша. Эти работы пригодятся потом, когда он станет Жертвой. Он перевел взгляд на полку с книгами об Охотниках. "Тактику Охотника", фундаментальный классический труд, Фрелейн знал чуть ли не наизусть. "Последние достижения в области организации засад" сегодня ему не требовались. В конце концов он остановился на "Охоте в городах" Митвелла и Кларка, "Выследить сыщика" и "Психологии Жертвы" Олгрипа. 
Сборы закончились, Фрелейн оставил записку молочнику, запер квартиру и на такси доехал до аэропорта. 
В Нью-Йорке он остановился в отеле, расположенном в центре города, неподалеку от района, где жила Патциг. Обслуживали его быстро и ненавязчиво, но это-то и раздражало Фрелейна — судя по всему, ему не удилось сохранить свое инкогнито. Видимо, что-то в его поведении все же выдавало Охотника из другого города. 
В номере на тумбочке у кровати лежала брошюрка. Называлась она "Ваш эмоциональный катарсис — в ваших руках" и содержала в основном психотерапевтические рекомендации. Фрелейн не без усмешки перелистал несколько страниц. 
Решив, что грешно не посмотреть город (все-таки первый раз в Нью-Йорке). Фрелейн отправился на прогулку. Потом прошелся по магазинам. Зал "Охота и Охотник" у Мартинсона и Блэка просто ошеломил его. В числе новинок демонстрировались легкие пуленепробиваемые жилеты для Жертв и шляпы с защитной тульей. Одну стену занимала большая витрина с пистолетами тридцать восьмого калибра — последняя модель, очень удобно носить в кобуре под мышкой. 
"Лучшее оружие — Малверн прямого боя! — утверждала реклама, Одобрена МЭК. Обойма — на двенадцать патанов. Допустимое отклонение всего 0.001 дюйма с тысячи футов. Не упустите вашу Жертву. Если вам дорога жизнь — покупайте только Малверн! Лишь с ним вы будете в безопасности!" 
Фрелейн одобрительно улыбнулся. Реклама ему нравилась, да и сам маленький черный пистолет выглядел весьма привлекательно, но он привык работать со своим. 
Продавались еще "стреляющие" трости — с потайным магазином на четыре патрона, хорошо скрытым и удобным в употреблении. В молодости Фрелейн хватался за каждую новинку, но с годами понял, что доверять надо лишь проверенному в деле оружию. 
У входа в магазин стояла машина Санитарного управления, в которую четверо служащих втаскивали труп — судя по всему, после недавней перестрелки — Фрелейн пожалел, что пропустил зрелище. 
Он пообедал в приличном ресторане и рано лег спать. Завтрашний день обещал быть нелегким. 
С утра Фрелейн отправился на разведку к дому Жертвы — лицо ее четко отпечаталось в его памяти. Он не вглядывался в прохожих — напротив, как и полагалось опытному Охотнику, шел быстрой походкой делового человека. 
Заглянув в несколько баров на Лексингтон-авеню и пропустив в одном из них стаканчик, он свернул в переулок и наткнулся на расположенное прямо на тротуаре открытое кафе. 
Она! Ошибки быть не могло. За столиком, неотрывно глядя в бокал, сидела Джанет-Мари Патциг. Она не подняла глаз, когда он прошел мимо. 
Фрелейн свернул за угол и остановился, чувствуя, как дрожат руки. 
Спятила, что ли, эта девчонка, усевшись здесь? Или считает, что заколдована от пуль? 
Он сел в такси и приказал объехать квартал. Патциг сидела на том же месте. Фрелейн внимательно рассмотрел ее. Она казалась моложе, чем на фотографии, но твердой уверенности у Фрелейна не было; вообще на взгляд ей не больше двадцати. Прическа — темные волосы разделены на прямой пробор и зачесаны за уши — придавала ей сходство с монахиней. Насколько Фрелейн мог видеть, лицо ее выражало печаль и отрешенность. 
Так что же, прямо подходи и стреляй?.. 
Фрелейн расплатился, вылез из такси и поспешил к ближайшей аптеке. Из свободного телефона-автомата он позвонил в МЭК. 
— Алло, вы уверены, что Жертва по имени Джанет-Мари Патциг получила извещение? 
— Сейчас посмотрю, сэр. — В ожидании ответа Фрелейн от нетерпения барабанил пальцами по дверце кабины. — Да, сэр. Имеется ее письменное подтверждение. Что-нибудь случилось, сэр? 
— Все в порядке, — буркнул Фрелейн. — Просто хотел уточнить. 
В конце кондов, если она не собирается защищаться, то это ее личное дело. По закону сейчас его очередь убивать. 
Однако Фрелейн решил отложить Охоту на завтра и пошел в кино. Пообедав, вернулся в номер, полистал брошюру и завалился на постель, уставившись в потолок. 
И что я тяну, думал он, ведь с одного выстрела можно ее снять. Прямо из такси. 
Убийство — не женского ума дело, а раз напросилась, то пеняй, дура, на себя. С этой мыслью Фрелейн заснул. 
На следующее утро он опять прошел мимо кафе. Девушка сидела за тем же столиком. Фрелейн остановил такси. 
— Вокруг квартала, очень медленно, — попросил он. 
— Ясно, — ухмыльнулся водитель. 
Внимательно осмотревшись, Фрелейн пришел к выводу, что сыщиков поблизости нет. Руки девушка держала на столе, на самом виду. Прямо хоть сажай ее в тир мишенью. 
Фрелейн нажал кнопку оружейного кармана, пистолет скользнул в руку. Он вытащил обойму, пересчитал патроны, щелчком закрыл карман. 
— Еще медленнее, — бросил он. 
Такси поравнялось с кафе. Фрелейн тщательно прицелился и палец его уже потянул спусковой крючок... 
— А, чтоб тебя! — выругался он. 
Рядом со столиком, заслонив девушку, появился официант. Фрелейн решил не рисковать, побоявшись задеть его. 
Давай опять вокруг, — сказал он шоферу. Тот ухмыльнулся еще гаже, ерзая по сиденью. Интересно, подумал Фрелейн, так бы ты веселился, если бы знал, что я охочусь на женщину? 
На этот раз официант не мешал. Девушка закурила, ее печальный взгляд застыл на зажигалке. Фрелейн взял Жертву на прицел, прищурился и задержал дыхание. Потом тряхнул головой и опустил пистолет в карман. 
Эта идиотка портила ему все удовольствие. 
Он расплатился с шофером и пошел по тротуару. Слишком просто, сказал он себе. Он привык к настоящей Охоте. Во время предыдущих убийств ему пришлось порядком попотеть. Жертвы прибегали к всевозможным уловкам, чтобы ускользнуть. Один из них нанял чуть ли не дюжину сыщиков, однако Фрелейн перехитрил их всех благодаря умению ориентироваться в самой сложной ситуации. Однажды он выдал себя за молочника, в другой раз за сборщика налогов. За шестой Жертвой охота шла по всей Сьерра-Неваде; уж на что ловок был тот парень, но Фрелейн все равно сумел его прикончить. 
А здесь? Разве таким убийством можно гордиться? И что скажут в Клубе? 
Эта мысль привела Фрелейна в ужас. Клуб был его заветной мечтой. А отпусти он сейчас девчонку живой, ему все равно придется стать Жертвой и все равно останется еще четыре Охоты. Продвигаясь такими темпами, он рискует никогда не попасть в Клуб. 
Он повернул назад, сделал было пару шагов, потом неожиданно для себя самого — остановился. 
— Разрешите? — спросил он. 
Джанет Патциг подняла на него безрадостные голубые глаза, ничего не ответив. 
— Послушайте, — начал Фрелейн, садясь рядом с девушкой. — Если я вам буду надоедать, то вы только скажите, и я уйду. Сам-то я из провинции, приехал в Нью-Йорк по делам. Просто захотелось поболтать с девушкой. Если вы против, то я... 
— Мне все равно, — ответила Джанет Патциг без всякого выражения. 
— Бренди, — бросил Фрелейн подошедшему официанту. Бокал девушки был еще наполовину полон. 
Фрелейн взглянул на Патциг и почувствовал, как забилось сердце. Подумать только — выпивать с собственной Жертвой! 
— Меня зовут Стентон Фрелейн, — представился он, понимая, что это не имеет никакого значения. 
— Джанет. 
— Джанет, а дальше... 
— Джанет Патциг. 
— Очень приятно. — Фрелейн старался говорить как можно беззаботнее. Скажите, Джанет, а что вы делаете сегодня вечером? 
— Сегодня вечером меня, наверное, убьют, — безучастно ответила она. 
Фрелейн внимательно посмотрел на девушку. Знает ли она, кто он? Насколько он мог судить, пистолет она прятала под столом. Он переменил позу — так, чтобы рука была поближе к оружейному карману. 
— Вы — Жертва? — деланно удивился он. 
— Не трудно догадаться, — ответила она с горькой улыбкой. — Поэтому вы бы лучше ушли — зачем вам получать пулю, предназначенную мне. 
Фрелейн не мог понять, почему она так спокойна. Самоубийца? Может, ей в самом деле на все наплевать? Или так уж хочет умереть? 
— Но у вас же есть сыщик? — На этот раз удивление его было искренним. 
— Нет. 
Она посмотрела ему прямо в глаза. И Фрелейн увидел то, чего раньше не замечал: она была очень хороша собой. 
— Я дурная, испорченная девчонка, — произнесла она задумчиво. Почему-то решила, что мне нравится Охота, и зарегистрировалась в МЭК. А убить... убить не смогла. 
Фрелейн сочувственно покачал головой. 
— Но я, разумеется, продолжаю оставаться участником Игры. И теперь, хотя я не выстрелила, я стала Жертвой. 
— Почему же вы не наняли сыщиков? — спросил он. 
— Я никого не смогу убить, — пожала она плечами. — Просто рука не поднимается. У меня даже пистолета нет. 
— Храбрый же вы человек, — поежился Фрелейн, — сидите здесь, на открытом месте. 
Такая глупость его поражала. 
— А что делать? Ведь от Охотника не укрыться. И потом, у меня нет таких денег, чтобы куда-то уехать. 
— Когда речь идет о спасении... — начал Фрелейн, но она перебила его. 
— Нет, это дело решенное. Надо расплачиваться за свое легкомыслие. Когда я держала свою Жертву на мушке... когда я поняла, как легко можно... убить человека... 
Она взяла себя в руки. 
— Не будем о плохом, — сказала Джанет и улыбнулась. 
Улыбка ее очаровала Фрелейна. 
Они разговорились. Фрелейн рассказал ей о своей работе, она — о себе. Оказалось, что ей двадцать два года и она пробовала — правда, неудачно сниматься в кино. 
Они поужинали вместе. Когда же она приняла его приглашение сходить в Гладиаториум, Фрелейн почувствовал себя на вершине блаженства. 
Остановив такси — похоже, он все время только и делал, что катался по Нью-Йорку в такси, — Фрелейн открыл перед ней дверцу. 
Она села в машину. Фрелейн заколебался. Он мог застрелить ее прямо здесь, сейчас. Более удобный случай вряд ли представится. 
Но он сдержался. Подождем еще немного, сказал он себе. Гладиаторские игры в Нью-Йорке по сравнению с теми, что он видел в других городах, отличались, пожалуй, только более высоким мастерством участников. Программа же не блистала новизной: сначала, как всегда, поединки на мечах, саблях л шпагах (естественно, все схватки продолжались до смертельного исхода). Затем следовали единоборства с быками, львами и носорогами. В заключительном отделении сцены из более поздних времен: бои лучников на баррикадах и поединки на высоко натянутой проволоке. 
Вечер прошел изумительно. Провожая Патциг домой, Фрелейн старался скрыть растущее смятение: до сих пор ни одна женщина не влекла его так сильно. И именно эта женщина оказалась его официальной Жертвой. 
Он не представлял себе, что делать дальше. Джанет пригласила его зайти. Сев рядом с ним на диван, она прикурила от массивной зажигалки и откинулась на спинку. 
— Когда ты уезжаешь? — спросила она. 
— Точно не знаю, — ответил Фрелейн, — но, наверное, послезавтра. 
Она коротко вздохнула. 
— Я буду без тебя скучать. 
Наступило молчание. Потом Джанет встала приготовить коктейль. Когда она выходила из комнаты, Фрелейн смотрел ей в спину. Пора, подумал он, коснувшись кнопки. 
Но момент был безнадежно упущен. Он не мог застрелить ее. Нельзя убить девушку, которую любишь. 
Мысль, что он влюбился, потрясла Фрелейна. Он ехал в Нью-Йорк, чтобы убить эту девушку, а вовсе не для того, чтобы жениться на ней! 
Она вернулась с подносом и села напротив него, глядя в никуда с тем же пустым, безнадежным выражением 
— Джанет, — решился он. — Я люблю тебя. 
Она подняла голову. В ее глазах стояли слезы. 
— Не надо, — вырвалось у нее. — Я же Жертва. Я не успею дожить до... 
— Тебя никто не убьет. Я твой Охотник. 
Она пристально посмотрела на него, затем неуверенно улыбнулась: 
— Ты хочешь меня убить? 
— Перестань, — сказал Фрелейн. — Я хочу жениться на тебе. 
Джанет очутилась в его объятиях. 
— Боже мой! — всхлипнула она. — Это ожидание... я так измучилась... 
— Все позади, — успокаивающе шептал Фрелейн. — Ты только представь, как мы будем рассказывать эту историю нашим детям: папа приехал убить маму, а вместо этого они поженились... 
Она поцеловала его, потом закурила. 
— Давай собираться, — начал Фрелейн. — Прежде всего... 
— Постой, — остановила она его. — Ты ведь не спросил, люблю ли я тебя? 
— Что? 
Продолжая улыбаться, она направила на него зажигалку. Внизу на корпусе виднелось черное отверстие — как раз для пули тридцать восьмого калибра. 
— Что за шутки? — крикнул он, вскакивая. 
— Я не шучу, милый, — ответила она. 
Словно пелена спала с глаз Фрелейна: как он мог считать ее девчонкой? Глядя на нее сейчас, он понял, что ей далеко за тридцать. Каждая минута напряженной двойной жизни убийцы оставила след на ее лице. 
— Я не люблю тебя, Стентон, — негромко сказала Патциг, не опуская зажигалку. 
Фрелейн всегда дрался до последнего. Но даже в эти истекающие секунды он не мог не восхититься, как блистательно сыграла простушку эта женщина, с самого начала, должно быть, знавшая все. 
Он нажал кнопку, и пистолет со спущенным предохранителем оказался в руке. 
Чудовищный удар отбросил его на кофейный столик. Из ослабевших пальцев выпал пистолет. Задыхаясь, теряя сознание, он видел, как она внимательно прицелилась для нанесения coup de grace. 
— Наконец-то я смогу вступить в Клуб, — услышал он ее счастливый голос, когда она спустила курок. 

Счастливчик

Я здесь поразительно хорошо обеспечен. Но не забывайте, что я человек везучий. И то, что оказался в Патагонии, — чистейшее везение. Понимаете, дело тут не в протекции и не в моих способностях. Я очень неплохой метеоролог, но могли послать кого-нибудь и получше меня. Просто мне необыкновенно повезло, и я оказался в нужном месте в нужное время.
Если призадуматься, то сам факт, что армия снабдила мою метеостанцию едва ли не каждым известным людям приспособлением, тоже граничит с чудом. Старались они, разумеется, не ради меня. Военные планировали основать здесь базу. Они завезли оборудование, но позднее им пришлось забросить весь проект.
Но я тем не менее продолжал посылать прогнозы погоды — до тех пор, пока они им требовались.
Зато какие у меня устройства и приборы! Наука всегда меня восхищала. Полагаю, я тоже в некотором роде ученый, но не исследователь, а в этом и кроется разница. Попросите исследователя сделать что-либо невозможное — и он примется за работу, причем непременно добьется успеха. Я их очень уважаю.
По-моему, все началось так. Некий генерал собрал, должно быть, ученых и сказал:
— Парни, нам здорово не хватает специалистов, а заменить их ну никак невозможно. Нужно, чтобы с их работой справлялся кто угодно, даже полный неумеха. Что, нереально? А не придумаете ли вы что-нибудь?
И ученые честно принялись за дело, создавая все эти поразительные книги и устройства.
К примеру, на прошлой неделе у меня разболелся зуб. Сперва я решил, что попросту простудился, потому что здесь пока еще довольно холодно, даже когда извергаются вулканы. Но зуб оказался действительно больным. Тогда я распаковал зубоврачебный агрегат, настроил его и прочитал то, что полагалось прочесть. Я сам провел полное обследование, отыскал и больной зуб, и полость в нем. Потом сделал себе инъекцию, прочистил зуб и доставил пломбу. У дантиста уходят годы на то: что я по необходимости усвоил за пять часов, Теперь возьмем еду. Поначалу я до безобразия растолстел, потому что мне, кроме передачи прогнозов погоды, совершенно нечем было заняться. Но когда я перестал их посылать, я научился готовить себе такие обеды, которым позавидовал бы лучший шеф-повар в мире. Кулинария считалась искусством, но как только за нее взялись ученые, они превратили ее в науку, И такие примеры я могу приводить долго. Многое из того: чем меня снабдили: попросту мне не нужно, потому что сейчас я совершенно один. Но каждый способен стать опытным адвокатом, — прочитав имеющиеся у меня справочники. Они написаны так, что любой человек среднего ума способен отыскать в них разделы, необходимые для успешной зашиты судебного дела, и понять их смысл — ведь они написаны простым и ясным языком.
Никто еще не пытался подать на меня в суд, потому что мне всю жизнь везло. Но иногда мне хочется, чтобы такое случилось, — просто чтобы испробовать написанное в тех книгах.
Совсем другое дело — строительство. Когда я сюда прибыл, мне пришлось ютиться в сборной хибаре из гофрированного железа. Но я распаковал несколько восхитительных строительных машин и отыскал материалы, которые под силу обработать каждому. Я построил себе пятикомнатный, непробиваемый бомбами дом с выложенной кафелем ванной. Кафель, разумеется, не настоящий, но на вид достаточно похож, к тому же его на удивление легко укладывать. А когда прочитаешь инструкцию, изготовить ковры во всю стену тоже совсем просто.
Больше всего меня удивила канализация в моем доме. Мне она всегда казалась сложнейшей в мире вещью — даже сложнее, чем медицина или стоматология. Но и с ней я справился запросто. Возможно, по профессиональным стандартам конструкция получилась не очень совершенной, но меня она устраивает. А цепочка фильтров, стерилизаторов, очистителей и прочих приспособлений обеспечивает меня водой, в которой не сыщешь даже самого устойчивого микроба. И устанавливал я их сам.
Временами мне здесь становится одиноко, и тут ученые мало что смогли сделать. Ничто не заменит общество другого человека. Но кто знает, если бы ученые-исследователи попробовали всерьез, глядишь, и смогли бы выдумать нечто такое, что скрасило бы полное одиночество оказавшегося в изоляции парня вроде меня.
Поговорить мне совершенно не с кем — даже с патагонцами. После нескольких цунами они — те немногие, кто уцелел, — перебрались на север. А музыка утешение слабое. Впрочем, я из тех, кто не очень-то возражает против одиночества. Наверное, поэтому меня сюда и послали.
Но жаль, что не осталось хотя бы парочки деревьев.
Живопись! Я забыл упомянуть о живописи! Все знают, насколько это сложно. Нужно досконально разбираться в перспективе и линиях, цвете и массе, и еще во всякой всячине. Практически, нужно быть гением еще до того, как вы сумеете сделать что-то стоящее.
Я же просто подобрал кисти, натянул холсты и теперь могу рисовать все, что мне нравится. Все необходимые действия описаны в книге. А какие впечатляющие местные закаты я написал маслом! Они достаточно хороши даже для выставки. Таких закатов вы никогда не видали! Пылающие цвета, изумительные, просто невозможные образы. Причиной тому пыль в атмосфере.
И слух у меня улучшился. Разве я не говорил, что я везучий? После первого взрыва у меня лопнули барабанные перепонки. Но я ношу слуховой аппарат — такой маленький, что его почти не видно, — и слышу лучше прежнего.
Вот хороший повод поговорить о медицине — нигде наука не поработала так здорово. Книги подсказывают мне, как поступить в любой ситуации. Я сам вырезал себе аппендикс — несколько лет назад подобное считалось невозможным. Мне достаточно было отыскать нужные симптомы, выполнить все указания — и дело сделано. Я вылечил себя от всяческих болезней, но против радиационного отравления, конечно же, ничего сделать не в состоянии. Впрочем, книги тут не виноваты. Просто никто не в силах справиться с радиационным отравлением. И будь со мной лучшие в мире специалисты, они тоже оказались бы бессильны.
Если бы такие специалисты остались. Их, разумеется, больше нет.
Но все не так уж и плохо. Я знаю, что нужно делать, и поэтому боли не испытываю. Только не подумайте, будто мне изменило везение. Просто не повезло всем.
Что ж если подвести итоги, сказанное мною не очень-то назовешь кредо что, в общем-то, подразумевалось. Наверное, стоит проштудировать руководство о том, как писать книги. Тогда я узнаю, как можно выразить все свои мысли, а заодно и то, какие слова тут больше подходят. То есть что я думаю о науке и как я ей благодарен. Мне тридцать девять лет. Я прожил дольше, чем любой из нас, — пусть даже я завтра умру. Но лишь потому, что я везучий и оказался в нужном месте в нужное время.
Наверное, не стану все-таки тратить время на книгу — все равно ее некому будет читать. Кому нужен писатель без читателей?
Фотография — гораздо более интересное занятие. Кстати, пора распаковать кое-какие инструменты. Нужно выкопать могилу; построить мавзолей и высечь себе надгробие.

Битва

Верховный главнокомандующий Феттерер стремительно вошел в оперативный зал и рявкнул: 
— Вольно! 
Три его генерала послушно встали вольно. 
— Лишнего времени у нас нет, — сказал Феттерер, взглянув на часы. Повторим еще раз предварительный план сражения. 
Он подошел к стене и развернул гигантскую карту Сахары. 
— Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. Он ткнул в карту толстым пальцем. — В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал, левым — Вельзевул. Его Сатанинское Величество возглавит центр. 
— Попахивает средневековьем, — пробормотал генерал Делл. 
Вошел адъютант генерала Феттерера. Его лицо светилось счастьем при мысли об Обещанном Свыше. 
— Сэр, — сказал он, — там опять священнослужитель. 
— Извольте стать смирно, — строго сказал Феттерер. — Нам еще предстоит сражаться и победить. 
— Слушаю, сэр, — ответил адъютант и вытянулся. Радость на его лице поугасла. 
— Священнослужитель, гм? — Верховный главнокомандующий Феттерер задумчиво пошевелил пальцами. 
После Пришествия, после того, как стало известно, что грядет Последняя Битва, труженики на всемирной ниве религий стали сущим наказанием. Они перестали грызться между собой, что само по себе было похвально, но, кроме того, они пытались забрать в свои руки ведение войны. 
— Гоните его, — сказал Феттерер. — Он же знает, что мы разрабатываем план Армагеддона. 
— Слушаю, сэр, — сказал адъютант, отдал честь, четко повернулся и вышел, печатая шаг. 
— Продолжим, — сказал верховный главнокомандующий Феттерер. — Во втором эшелоне Сатаны расположатся воскрешенные грешники и различные стихийные силы зла. В роли его бомбардировочной авиации выступят падшие ангелы. Их встретят роботы-перехватчики Делла. 
Генерал Делл угрюмо улыбнулся. 
— После установления контакта с противником автоматические танковые корпуса Мак-Фи двинутся на его центр, поддерживаемые роботопехотой генерала Онгина, — продолжал Феттерер. — Делл будет руководить водородной бомбардировкой тылов, которая должна быть проведена максимально массированно. Я по мере надобности буду в различных пунктах вводить в бой механизированную кавалерию. 
Вернулся адъютант и вытянулся по стойке смирно. 
— Сэр, — сказал он, — священнослужитель отказался уйти. Он заявляет, что должен непременно поговорить с вами. 
Верховный главнокомандующий Феттерер хотел было сказать "нет", но заколебался. Он вспомнил, что это все-таки Последняя Битва и что труженики на ниве религий действительно имеют к ней некоторое отношение. И он решил уделить священнослужителю пять минут. 
— Пригласите его войти, — сказал он. 
Священнослужитель был облачен в обычные пиджак и брюки, показывавшие, что он явился сюда не в качестве представителя какой-то конкретной религии. Его усталое лицо дышало решимостью. 
— Генерал, — сказал он, — я пришел к вам как представитель всех тружеников на всемирной ниве религий — патеров, раввинов, мулл, пасторов и всех прочих. Мы просим вашего разрешения, генерал, принять участие в Битве Господней. 
Верховный главнокомандующий Феттерер нервно забарабанил пальцами по бедру. Он предпочел бы остаться в хороших отношениях с этой братией. Что ни говори, а даже ему, верховному главнокомандующему, не повредит, если в нужный момент за него замолвят доброе слово... 
— Поймите мое положение, — тоскливо сказал Феттерер. — Я — генерал, мне предстоит руководить битвой... 
— Но это же Последняя Битва, — сказал священнослужитель. — В ней подобает участвовать людям. 
— Но они в ней и участвуют, — ответил Феттерер. — Через своих представителей, военных. 
Священнослужитель поглядел на него с сомнением. Феттерер продолжал: 
— Вы же не хотите, чтобы эта битва была проиграна, не так ли? Чтобы победил Сатана? 
— Разумеется, нет, — пробормотал священник. 
— В таком случае мы не имеем права рисковать, — заявил Феттерер. Все правительства согласились с этим, не правда ли? Да, конечно, было бы очень приятно ввести в Армагеддон массированные силы человечества. Весьма символично. Но могли бы мы в этом случае быть уверенными в победе? 
Священник попытался что-то возразить, но Феттерер торопливо продолжал: 
— Нам же неизвестна сила сатанинских полчищ. Мы обязаны бросить в бой все лучшее, что у нас есть. А это означает — автоматические армии, роботы-перехватчики, роботы-танки, водородные бомбы. 
Священнослужитель выглядел очень расстроенным. 
— Но в этом есть что-то недостойное, — сказал он. — Неужели вы не могли бы включить в свои планы людей? 
Феттерер обдумал эту просьбу, но выполнить ее было невозможно. Детально разработанный план сражения был совершенен и обеспечивал верную победу. Введение хрупкого человеческого материала могло только все испортить. Никакая живая плоть не выдержала бы грохота этой атаки механизмов, высоких энергий, пронизывающих воздух, всепожирающей силы огня. Любой человек погиб бы еще в ста милях от поля сражения, так и не увидев врага. 
— Боюсь, это невозможно, — сказал Феттерер. 
— Многие, — сурово произнес священник, — считают, что было ошибкой поручить Последнюю Битву военным. 
— Извините, — бодро возразил Феттерер, — это пораженческая болтовня. С вашего разрешения... 
Он указал на дверь, и священнослужитель печально вышел. 
— Ох, уж эти штатские, — вздохнул Феттерер. — Итак, господа, ваши войска готовы? 
— Мы готовы сражаться за Него, — пылко произнес генерал Мак-Фи. — Я могу поручиться за каждого автоматического солдата под моим началом. Их металл сверкает, их реле обновлены, аккумуляторы полностью заряжены. Сэр, они буквально рвутся в бой. 
Генерал Онгин вышел из задумчивости. 
— Наземные войска готовы, сэр. 
— Воздушные силы готовы, — сказал генерал Делл. 
— Превосходно, — подвел итог генерал Феттерер. — Остальные приготовления закончены. Телевизионная передача для населения всего земного шара обеспечена. Никто, ни богатый, ни бедный, не будет лишен зрелища Последней Битвы. 
— А после битвы... — начал генерал Онгин и умолк, поглядев на Феттерера. 
Тот нахмурился. Ему не было известно, что должно произойти после битвы. Этим, по-видимому, займутся религиозные учреждения. 
— Вероятно, будет устроен торжественный парад или еще что-нибудь в этом роде, — ответил он неопределенно. 
— Вы имеете в виду, что мы будем представлены... Ему? — спросил генерал Делл. 
— Точно не знаю, — ответил Феттерер, — но вероятно. Ведь все-таки... Вы понимаете, что я хочу сказать. 
— Но как мы должны будем одеться? — растерянно спросил генерал Мак-Фи. — Какая в таких случаях предписана форма одежды? 
— Что носят ангелы? — осведомился Феттерер у Онгина. 
— Не знаю, — сказал Онгин. 
— Белые одеяния? — предположил генерал Делл. 
— Нет, — твердо ответил Феттерер. — Наденем парадную форму, но без орденов. 
Генералы кивнули. Это отвечало случаю. 
И вот пришел срок. 
В великолепном боевом облачении силы Ада двигались по пустыне. Верещали адские флейты, ухали пустотелые барабаны, посылая вперед призрачное воинство. Вздымая слепящие клубы песка, танки-автоматы генерала Мак-Фи ринулись на сатанинского врага. И тут же бомбардировщики-автоматы Делла с визгом пронеслись в вышине, обрушивая бомбы на легионы погибших душ. Феттерер мужественно бросал в бой свою механическую кавалерию. В этот хаос двинулась роботопехота Онгина, и металл сделал все, что способен сделать металл. 
Орды адских сил врезались в строй, раздирая в клочья танки и роботов. Автоматические механизмы умирали, мужественно защищая клочок песка. Бомбардировщики Делла падали с небес под ударами падших ангелов, которых вел Мархозий, чьи драконьи крылья закручивали воздух в тайфуны. 
Потрепанная шеренга роботов выдерживала натиск гигантских злых духов, которые крушили их, поражая ужасом сердца телезрителей во всем мире, не отводивших зачарованного взгляда от экранов. Роботы дрались как мужчины, как герои, пытаясь оттеснить силы зла. 
Астарот выкрикнул приказ, и Бегемот тяжело двинулся в атаку. Велиал во главе клина дьяволов обрушился на заколебавшийся левый фланг генерала Феттерера. Металл визжал, электроны выли в агонии, не выдерживая этого натиска. 
В тысяче миль позади фронта генерал Феттерер вытер дрожащей рукой вспотевший лоб, но все так же спокойно и хладнокровно отдавал распоряжения, какие кнопки нажать и какие рукоятки повернуть. И великолепные армии не обманули его ожиданий. Смертельно поврежденные роботы поднимались на ноги и продолжали сражаться. Разбитые, сокрушенные, разнесенные в клочья завывающими дьяволами, роботы все-таки удержали свою позицию. Тут в контратаку был брошен Пятый корпус ветеранов, и вражеский фронт был прорван. 
В тысяче миль позади линии огня генералы руководили преследованием. 
— Битва выиграна, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер, отрываясь от телевизионного экрана. — Поздравляю, господа. 
Генералы устало улыбнулись. 
Они посмотрели друг на друга и испустили радостный вопль. Армагеддон был выигран, и силы Сатаны побеждены. 
Но на их телевизионных экранах что-то происходило. 
— Как! Это же... это... — начал генерал Мак-Фи и умолк. 
Ибо по полю брани между грудами исковерканного, раздробленного металла шествовала Благодать. 
Генералы молчали. 
Благодать коснулась изуродованного робота. И роботы зашевелились по всей дымящейся пустыне. Скрученные, обгорелые, оплавленные куски металла обновлялись. 
И роботы встали на ноги. 
— Мак-Фи, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер. — Нажмите на что-нибудь — пусть они, что ли, на колени опустятся. 
Генерал нажал, но дистанционное управление не работало. 
А роботы уже воспарили к небесам. Их окружали ангелы господни, и роботы-танки, роботопехота, автоматические бомбардировщики возносились все выше и выше. 
— Он берет их заживо в рай! — истерически воскликнул Онгин. — Он берет в рай роботов! 
— Произошла ошибка, — сказал Феттерер. — Быстрее! Пошлите офицера связи... Нет, мы поедем сами. 
Мгновенно был подан самолет, и они понеслись к полю битвы. Но было уже поздно: Армагеддон кончился, роботы исчезли, и Господь со своим воинством удалился восвояси. 

Страх в ночи

Просыпаясь, она услышала свой крик и поняла, что кричала, наверное, уже долгие секунды. В комнате было холодно, но все ее тело покрывал пот; он скатывался по лицу и плечам на ночную рубашку. Спина и простыня под ней промокли от пота. 
Она сразу задрожала. 
— У тебя все в порядке? — спросил муж. 
Несколько секунд она молчала, не в силах ответить. Ее стиснутые кольцом руки стягивали подтянутые вверх колени, пытаясь унять дрожь. Муж темной массой лежал рядом, длинный темный цилиндр на фоне слабо отсвечивающей простыни. Посмотрев на него, она снова задрожала. 
— Тебе поможет, если я включу свет? — спросил он. 
— Нет! — резко произнесла она. — Не шевелись... пожалуйста! 
После ее слов слышалось лишь равномерное тиканье часов, но каким-то образом и оно было зловещим. 
— Опять? 
— Да, — сказал она. — То же самое. Ради бога, не прикасайся ко мне! Он подался в ее сторону, темный и извивающийся под простыней, и она снова сильно задрожала. 
— Сон, — осторожно начал он, — сон был про... я правильно?.. — он деликатно не договорил до конца и слегка переместился по постели, осторожно, чтобы ее не напугать. 
Но она снова совладела с собой. Руки ее разжались, раскрытые ладони плотно прижались к простыне. 
— Да, — сказал она. — Снова змеи. Они по мне ползали. Большие и маленькие, сотни змей. Они заполнили всю комнату, а новые все ползли через дверь и окна. Их был полный шкаф, так много, что они выползали из-под двери шкафа на пол... 
— Успокойся, — сказал он. — Ты уверена, что хочешь об этом говорить? 
Она промолчала. 
— Теперь хочешь, чтобы я включил свет? — мягко спросил он. 
— Не сейчас, — сказала она, помедлив. — Я еще не набралась храбрости. 
— Да-да, — произнес н тоном полного понимания. — А другая часть сна... 
— Да. 
— Послушай, может, тебе не стоит об этом говорить? 
— Нет, давай поговорим. — Она попыталась засмеяться, но вместо смеха получился кашель. — А то ты подумаешь, что я начинаю к этому привыкать. Сколько ночей это уже тянется? 
Сон всегда начинался с маленькой змейки, медленно ползущей по ее руке и поглядывающей на нее злобными красными глазками. Она стряхивала ее и садилась на постели. Тут по покрывалу начинала скользить другая, все быстрее и быстрее. Она стряхивала и эту, быстро вылезала из постели и становилась на пол. Тут другая змея оказывалась у нее под ногами, еще одна сворачивалась в волосах над глазами, а потом через открывшуюся дверь ползли все новые, вынуждая ее вернуться на постель и с воплями тянуться к мужу. 
Но во сне мужа рядом с ней не оказывалось. Вместо него на постели, длинным темным цилиндром на фоне слабо отсвечивающей простыни, лежала огромная змея. И она понимала это, лишь обняв ее руками. 
— А теперь включи свет, — велела она. Когда комнату залил свет, мускулы ее сжались. Бедра напряглись, готовые выбросить ее из постели, если... 
Но все-таки это оказался ее муж. 
— Господи Боже, — выдохнула она и полностью расслабилась, слившись с матрасом. 
— Удивлена? — спросил муж, криво улыбнувшись. 
— Каждый раз, — сказала она, — каждый раз я уверена, что тебя здесь не будет. А вместо тебя лежит змея. — Она коснулась его руки, чтобы убедиться. 
— Видишь, насколько все это глупо? — мягко и успокаивающе произнес он. — Если бы только смогла забыть... Тебе нужна лишь уверенность во мне, и эти кошмары пройдут. 
— Знаю, — ответила она, впитывая в себя детали обстановки. Маленький телефонный столик с беспорядочной кучей записок и исчерканных бумажек выглядел необыкновенно ободряюще. Старыми друзьями были и поцарапанное бюро из красного дерева, и маленький радиоприемник, и газета на полу. А каким нормальным смотрелось изумрудно-зеленое платье, небрежно переброшенное через спинку стула! 
— Доктор сказал тебе то же самое. Когда у нас была ссора, ты ассоциировала меня со всем, что идет не так, со всем, что причиняет тебе боль. И теперь, когда все наладилось, ты продолжаешь делать это по-прежнему. 
— Не сознательно, — сказал она. — Клянусь, не сознательно. 
— Нет, все по прежнему, — настаивал он. — Помнишь, как я хотел развода? Как говорил, что никогда тебя не любил? Помнишь, как ты меня ненавидела, но в то же время не давала уйти? — Он перевел дыхание. — Ты ненавидела Элен и меня. И это взяло свою дань. Внутри нашего примирения так и осталась ненависть. 
— Я не думаю, что когда-либо ненавидела тебя, — сказал она. — Только Элен... эту тощую мелкую обезьяну! 
— Нельзя плохо говорить о тех, кого уже не волнует мирская суета, пробормотал он. 
— Да, — задумчиво сказала она. — Наверное, это я довела ее до того срыва. Но не могу сказать, что мне жаль. Думаешь, меня посещает ее призрак? 
— Не надо себя винить, — сказал он. — Она была напряженной, нервной, артистической женщиной. Невротический тип. 
— Но теперь. когда Элен больше нет, у меня все прошло, я все преодолела. — ОН улыбнулась ему, и морщинки тревоги у нее на лбу разгладились. — Я просто без ума от тебя, — прошептала она, перебирая пальцами его светло-русые волосы. — И никогда тебя не отпущу. 
— Только попробуй, — улыбнулся он в ответ. — Я никуда не хочу уходить. 
— Просто помоги мне. 
— Всем, что у меня есть. — Он подался вперед и легонько поцеловал ее в щеку. — Но, дорогая, если ты не избавишься от этих кошмаров — в которых я главный злодей — мне придется... 
— Молчи, молчи, — быстро произнесла она. — Я и мысли об этом не выношу. Ведь наши плохие времена _п_р_о_ш_л_и_. 
Он кивнул. 
— Однако ты прав, — сказала она. — Наверное, нужно попробовать сходить к другому психиатру. Долго я так не выдержу. Все эти сны, ночь за ночью. 
— И они становятся все хуже и хуже, — напомнил он, нахмурившись. Сперва они были время от времени, теперь уже каждую ночь. А скоро, если ты ничего не сделаешь, будет уже... 
— Хорошо, — сказал она. — Не надо об этом. 
— Приходится. Я очень беспокоюсь. Если эта змеиная фиксация будет продолжаться, в одну из ночей ты вонзишь в меня спящего нож. 
— Никогда. Но не говори об этом. Я хочу обо всем позабыть. Не думаю, что это случится снова. А ты? 
— Надеюсь, что нет. 
Она перегнулась через него, выключила свет, поцеловала его и закрыла глаза. 
Через несколько минут она повернулась на бок. Через полчаса снова перекатилась на спину, пробормотала что-то неразборчивое и успокоилась. еще через двадцать минут пожала плечом, но если не считать этого, лежала неподвижно. 
Ее муж лежал рядом темной массой, приподнявшись на локте. Он лежал в темноте, думал, прислушиваясь к ее дыханию и тиканью часов. Потом вытянулся во весь рост. 
Он медленно развязал завязки своей пижамы и потянул за шнур, пока тот не вышел на целый фут. Потом откинул покрывало и очень медленно придвинулся к ней со шнуром в руке, прислушиваясь к ее дыханию. Положил шнур ей на руку. Медленно, по сантиметру за несколько секунд, провел шнур вдоль ее руки. 
Наконец она застонала. 

Опека

В Бирме на той неделе разобьется самолет, но меня это не коснется здесь, в Нью-Йорке. Да и фиггов я не боюсь, раз у меня заперты двери всех шкафов. 
Вся загвоздка теперь в том, чтобы не политурить. Мне нельзя политурить. Ни под каким видом! И, как вы сами понимаете, меня это беспокоит. Ко всему прочему я еще, кажется, схватил жестокую простуду. 
Вся эта канитель началась со мной вечером 9 ноября. Я шел по Бродвею, направляясь в кафетерий Бейкера. На губах у меня блуждала легкая улыбка след сданного. Несколько часов назад труднейшего экзамена по физике. В кармане позвякивало пять монет, три ключа и спичечная коробка. 
Для полноты картины добавлю, что ветер дул с северо-запада со скоростью пяти миль в час. Венера находилась в стадии восхождения. Луна — между второй четвертью и полнолунием. А уж выводы извольте сделать сами! 
Я дошел до угла Девяносто восьмой улицы и хотел перейти на ту сторону. Но едва ступил на мостовую, как кто-то закричал: 
— Грузовик! Берегись грузовика! 
Растерянно озираясь, я попятился назад. И — ничего не увидел. А спустя целую секунду из-за угла на двух колесах вывернулся грузовик и, не обращая внимания на красный цвет, загрохотал по Бродвею. Если бы не это предупреждение, он бы меня сшиб. 
Не правда ли, вы не впервые слышите нечто подобное? Насчет таинственного голоса, запретившего тете Минни входить в лифт, который тут же брякнулся в подвал. Или, быть может, остерегшего дядю Тома ехать на "Титанике". Такие истории обычно на том и кончаются. 
Хорошо бы моя так кончилась! 
— Спасибо, друг! — сказал я и огляделся. Но никого не увидел. 
— Вы все еще меня слышите? — осведомился голос. 
— Разумеется, слышу! 
Я сделал полный оборот и подозрительно воззрился на закрытые окна над моей головой. 
— Но где же вы, черт возьми, прячетесь? 
— Грониш, — отвечал голос. — Это ли не искомый случай? Индекс преломления. Существо иллюзорное. Знает Тень. Напал ли я на того, кто мне нужен? 
— Вы, должно быть, невидимка? 
— Вот именно. 
— Но кто же вы все-таки? 
— Сверхпопечительный дерг. 
— Что такое? 
— Я... но, пожалуйста, открывайте рот пошире! Дайте соображу. Я — дух прошедшего Рождества. Обитатель Черной Лагуны. Невеста Франкенштейна. Я... 
— Позвольте, — прервал я его. — Что вы имеете в виду? Может быть, вы привидение или гость с другой планеты? 
— Вот-вот, — сказал голос. — На то похоже. Итак, мне все стало ясно. Каждый дурак понял бы, что со мной говорит существо с другой планеты. На земле он невидим, но изощренные чувства позволили ему обнаружить надвигающуюся опасность, о чем он меня и предупредил. 
Словом, обычный, повседневный сверхъестественный случай. 
Прибавив шагу, я устремился вперед по Бродвею. 
— Что случилось? — спросил невидимка дерг. 
— Ничего не случилось, — отвечал я, — если не считать того, что я стою посреди улицы и разговариваю с пришельцем из отдаленнейших миров. Похоже, что я один вас и слышу? 
— Естественно. 
— О Господи! А знаете ли вы, куда меня могут завести такие штучки? 
— Подтекст ваших рассуждений мне недостаточно ясен. 
— В психовытрезвитель. В приют для умалишенных. В отделение для буйных. Иначе говоря, в желтый дом. Вот куда сажают людей, говорящих с невидимыми чужесветными гостями. Спокойной ночи, приятель! Спасибо, что предупредили! 
В голове у меня был полнейший кавардак, и я повернул на восток в надежде, что мой невидимый друг пойдет дальше по Бродвею. 
— Не желаете со мной говорить? — допытывался дерг. 
Я покачал головой — безобидный жест, за который людей не хватают на улице, — и продолжал идти вперед. 
— Но вы должны! — воскликнул дерг уже с ноткой бешенства в голосе. Настоящий контакт чрезвычайно труден и редко удается. В кои-то веки посчастливится переправить тревожный сигнал, да и то перед самой опасностью. И связь тут же затухает. 
Так вот чем объясняются предчувствия тети Минни! Что до меня, то я по-прежнему ничего такого не чувствовал. 
— Подобные условия повторяются раз в сто лет, — сокрушался дерг. Какие условия? Пять монет и три ключа, позвякивающие в кармане во время восхождения Венеры? Полагаю, что в этом стоило бы разобраться, но, уж во всяком случае, не мне. С этой сверхъестественной музыкой никогда ничего не докажешь. Достаточно бедолаг вяжет сетки для смирительных рубашек, обойдутся и без меня. 
— Оставьте меня в покое! — бросил я на ходу. И, перехватив косой взгляд полисмена, ухмыльнулся ему — с видом сорванца-мальчишки и заторопился дальше. 
— Я понимаю ваши затруднения, — не отставал дерг. — Но такой контакт будет вам как нельзя более полезен. Я хочу защитить вас от миллиона опасностей, а угрожающих человеческому существованию. 
Я промолчал. 
— Ну, что ж, — сказал дерг. — Заставить вас не в моих силах. Предложу свои услуги кому-нибудь другому. До свидания, друг! 
Я любезно кивнул на прощание. 
— Последнее остережение! — крикнул дерг. — Завтра избегайте садиться в метро между двенадцатью и четвертью второго! Прощайте! 
— Угу! А почему, собственно? 
— Завтра на станции Кольцо Колумба толпа, высыпав из магазина, столкнет под поезд зазевавшегося пассажира. Вас, если вы подвернетесь! 
— Так завтра кого-то убьют? — заинтересовался я. — Вы уверены? 
— Не сомневаюсь. 
— Вы и вообще разбираетесь в этих делах? 
— Я воспринимаю все опасности, поскольку они направлены в вашу сторону и расположены во времени. У меня единственное желание — защитить вас. 
— Послушайте, — прошептал я, — а не могли бы вы подождать с ответом до завтрашнего вечера? 
— И вы мне позволите взять вас под опеку? — воспрянул дерг. 
— Я отвечу вам завтра. По прочтении вечерних газет. 
Такая заметка действительно появилась. Я прочитал ее в своей меблированной комнате. Толпа смяла человека, он потерял равновесие и упал под налетевший поезд. Это заставило меня задуматься в ожидании разговора с невидимкой. Его желание взять меня под свою опеку казалось искренним. Но я отнюдь не был уверен, что и мне этого хочется. Когда часом позже дерг со мной соединился, эта перспектива уже совсем меня не привлекала, о чем я не замедлил ему сообщить. 
— Вы мне не верите? — спросил он. 
— Я предпочитаю вести нормальную жизнь. 
— Сперва надо ее сохранить, — напомнил он. — Вчерашний грузовик... 
— Это был исключительный случай, такое бывает раз в жизни. 
— Так ведь в жизни и умирают только раз, — торжественно заявил дерг. Достаточно вспомнить метро. 
— Метро не считается. Я сегодня не собирался выезжать. 
— Но у вас не было оснований не выезжать. А ведь это и есть самое главное. Точно так же как нет оснований не принять душ в течение ближайшего часа. 
— А почему бы и нет? 
— Некая мисс Флинн, живущая дальше по коридору, только что принимала душ и оставила на розовом плиточном полу в ванной полурастаявший розовый обмылок. Вы поскользнетесь и вывихнете руку. 
— Но это не смертельно, верно? 
— Нет. Это не идет в сравнение с тем случаем, когда некий трясущийся старый джентльмен уронит с крыши тяжелый цветочный горшок. 
— А когда это случится? — спросил я. 
— Вас это, кажется, не интересует. 
— Очень интересует. Когда же? И где? 
— Вы отдадитесь под мою опеку? 
— Скажите только, на что это вам? 
— Для собственного удовлетворения. У сверхпопечительного дерга нет большей радости, чем помочь живому существу избежать опасности. 
— А больше вам ничего не понадобится? Скажем, такой малости, как моя душа или мировое господство? 
— Ничего решительно! Получать вознаграждение за опеку нам ни к чему, тут важен эмоциональный эффект. Все, что мне нужно в жизни и что нужно всякому дергу, — это охранять кого-то от опасности, которой тот не видит, тогда как мы видим ее слишком ясно. — И дерг умолк. А потом добавил негромко: — Мы не рассчитываем даже на благодарность. 
Это решило дело. Мог ли я предвидеть, что отсюда воспоследует? Мог ли я знать, что благодаря его помощи окажусь в положении, когда мне уже нельзя будет политурить! 
— А как же цветочный горшок? — спросил я. 
— Он будет сброшен на углу 10-й улицы и бульвара Мак-Адамса завтра в восемь тридцать утра. 
— Десятая, угол Мак-Адамса? Что-то я не припомню... Где же это? 
— В Джерси-Сити, — ответил он, не задумываясь. 
— В жизни не бывал в Джерси-Сити! Не стоило меня предупреждать. 
— Я не знаю, куда вы собираетесь или не собираетесь ехать, — возразил дерг. — Я только предвижу опасность, где бы она вам ни угрожала. 
— Что же мне теперь делать? 
— Все, что угодно. Ведите обычную нормальную жизнь. 
— Нормальную жизнь? Ха! 
Поначалу все шло неплохо. Я посещал лекции в Колумбийском университете, выполнял домашние задания, ходил в кино, бегал на свидания, играл в настольный теннис и шахматы — словом, жил, как раньше, и никому не рассказывал, что состою под опекой сверхпопечительного дерга. 
Раз, а когда и два на дню ко мне являлся дерг. Придет и скажет: "На Вестэндской авеню между 66-й и 67-й улицами расшаталась решетка. Не становитесь на нее". 
И я, разумеется, не становился. А кто-то становился. Я часто видел потом такие заметки в газетах. 
Постепенно я втянулся и даже проникся ощущением уверенности. Некий дух денно и нощно ради меня хлопочет, и единственное, что ему нужно, — это защитить меня от всяких бед. Потусторонний телохранитель! Эта мысль внушала мне крайнюю самонадеянность. 
Мои отношения с внешним миром складывались как нельзя лучше. 
А между тем мой дерг стал не в меру ретив. Он открывал все новые опасности, в большинстве своем и отдаленно не касавшиеся моей жизни в Нью-Йорке, — опасности, которых мне следовало избегать в Мексико-Сити, Торонто, Омахе и Папете. 
Наконец я спросил, не собирается ли он извещать меня обо всех предполагаемых опасностях на земном шаре. 
— Нет, только о тех немногих, которые могут или могли бы угрожать вам. 
— Как? И в Мексико-Сити? И в Папете? А почему бы не ограничиться местной хроникой? Скажем, Большим Нью-Йорком? 
— Такие понятия, как местная хроника, ничего мне не говорят, ответствовал старый упрямец. — Мои восприятия ориентированы не в пространстве, а во времени. А ведь я обязан охранять вас от всяких зол! 
Меня даже тронула его забота. Ну что тут можно было поделать! 
Приходилось отсеивать из его донесений опасности, ожидающие жителей Хобокена, Таиланда, Канзас-Сити, Ангор Ватта (падающая статуя), Парижа и Сарасоты. Так добирался я до местных событий. Но и тут опускал почти все опасности, сторожившие меня в Квинсе, Бронксе, Бруклине, на Стэтэн-Айленде, и сосредоточивался на Манхэттене. иногда они заслуживали внимания. Мой дерг спасал меня от таких сюрпризов, как огромный затор на Катедрал Парквэй, как малолетние карманники или пожар. 
Однако усердие его все возрастало. Дело у нас началось с одного-двух докладов в день. Но уже через месяц он стал остерегать меня раз по пять-шесть на дню. И наконец его остережения в местном, национальном и международном масштабе потекли непрерывным потоком. 
Мне угрожало слишком много опасностей, вопреки рассудку и сверх всякого вероятия. Так, в самый обычный день: 
Испорченные продукты в кафетерии Бейкера. Не ходите туда сегодня! 
На Амстердамском автобусе номер 132 неисправные тормоза. Не садитесь в него! 
В магазине готового платья Меллена протекает газовая труба. Возможен взрыв. Отдайте гладить костюм в другое место. 
Между Риверсайд-драйв и Сентрал-парк-вест бродит бешеная собака. Возьмите такси. 
Вскоре я большую часть дня только и делал, что чего-то не делал и куда-то не ходил. Опасности подстерегали меня чуть ли не под каждым фонарным столбом. 
Я заподозрил, что дерг раздувает свои отчеты. Это было единственное возможное объяснение. В конце концов, я еще до знакомства с ним достиг зрелых лет, отлично обходясь без посторонней помощи. Почему же опасностей стало так много? Вечером я задал ему этот вопрос. 
— Все мои сообщения абсолютно правдивы, — заявил он, по-видимому, слегка задетый. — А если не верите, включите завтра свет в вашей аудитории при кафедре психологии... 
— Зачем, собственно? 
— Повреждена проводка. 
— Я не сомневаюсь в ваших предсказаниях. Но только замечаю, что до вашего появления жизнь не представляла такой опасности. 
— Конечно, нет. Но должны же вы понимать, что раз вы пользуетесь преимуществами опеки, то должны мириться и с ее отрицательными сторонами. 
— Какие же это отрицательные стороны? Дерг заколебался. 
— Всякая опека вызывает необходимость дальнейшей опеки. По-моему, это азбучная истина. 
— Значит, снова-здорово? — спросил я ошеломленно. 
— До встречи со мной вы были как все и подвергались только риску, вытекавшему из ваших житейских обстоятельств. С моим же появлением изменилась окружающая вас среда, а стало быть, и ваше положение в ней. 
— Изменилась? Но почему же? 
— Да хотя бы потому, что в ней присутствую я. До некоторой степени вы теперь причастны и к моей среде, как я причастен к вашей. Известно также, что, избегая одной опасности, открываешь дверь другой. 
— Вы хотите сказать, — спросил я раздельно, — что с вашей помощью опасность возросла? 
— Это было неизбежно, — вздохнул он. 
Нечего и говорить, с каким удовольствием я удавил бы его в эту минуту, не будь он невидим и неощущаем. Во мне бушевали оскорбленные чувства; с гневом говорил я себе, что меня обвел, заманил в западню неземной мошенник. 
— Отлично, — сказал я, взяв себя в руки. — Спасибо за все. Встретимся на Марсе или где там еще ваша хижина. 
— Так вы отказываетесь от дальнейшей опеки? 
— Угадали! Прошу выходя не хлопать дверью. 
— Но что случилось? — Дерг был, видимо, искренне озадачен. — В вашей жизни возросли опасности — это верно, но что из того? Честь и слава тому, кто смотрит в лицо опасности и выходит из нее победителем. Чем серьезнее опасность, тем радостнее сознание, что вы ее избежали. 
Тут только я понял, до чего он мне чужой, этот чужесветный гость! 
— Только не для меня, — сказал я. — Брысь! 
— Опасности увеличились, — доказывал свое дерг, — но моя способность справляться с ними перекрывает их с лихвой. Для меня удовольствие с ними бороться. Так что на вашу долю остается чистый барыш. 
Я покачал головой: 
— Я знаю, что меня ждет. Опасностей будет все больше, верно? 
— Как сказать! Что до несчастных случаев, тут вы достигли потолка. 
— Что это значит? 
— Это значит, что количественно им уже некуда расти. 
— Прекрасно! А теперь будьте добры убраться к черту! 
— Но ведь я вам как раз объяснил... 
— Ну конечно: расти они не будут. Как только вы оставите меня в покое, я вернусь в свою обычную среду, не правда ли? И к своим обычным опасностям? 
— Вполне возможно, — согласился дерг. — Если, конечно, вы доживете. 
— Так и быть, рискну! 
С минуту дерг хранил молчание. И наконец сказал: 
— Сейчас вы не можете себе это позволить. Завтра... Завтра... 
— Прошу вас не рассказывать. Я и сам сумею избежать несчастного случая. 
— Я говорю не о несчастном случае. 
— А о чем же? 
— Уж и не знаю, как вам объяснить. — В тоне его чувствовалась растерянность. — Я говорил вам, что вы можете не опасаться количественных изменений. Но не упомянул об изменениях качественных. 
— Что вы плетете? — накинулся я на него. 
— Я только стараюсь довести до вас, что за вами охотится гампер. 
— Это еще что за невидаль? 
— Гампер — существо из моей среды. Должно быть, его привлекла ваша возросшая способность уклоняться от опасности, которой вы обязаны моей опеке. 
— К дьяволу гампера — и вас вместе с ним! 
— Если он к вам сунется, попробуйте прогнать его с помощью омелы. Иногда помогает железо в соединении с медью. А также... 
Я бросился на кровать и сунул голову под подушку. Дерг понял намек. Спустя минуту я почувствовал, что он исчез. 
Какой же я, однако, идиот! За всеми нами, обитателями Земли, водится эта слабость: хватаем, что ни дай, независимо от того, нужно нам или не нужно. 
Вот так и наживаешь себе неприятности! 
Но дерг убрался, и я избавился от величайшей неприятности. Некоторое время тихо-скромно посижу у себя в углу, пусть все постепенно приходит в норму. И, может быть, уже через несколько недель... 
В воздухе послышалось какое-то жужжание. 
Я с маху сел на кровати. В одном углу комнаты подозрительно сгустились сумерки, и в лицо мне повеяло холодом. Жужжание между тем нарастало — и это было не жужжание, а смех, тихий и монотонный. 
К счастью, никому не пришлось чертить для меня магический круг. 
— Дерг! — завопил я. — Выручай! Он оказался тут как тут. 
— Омела! — крикнул он. — Гоните его омелой! 
— А где, к чертям собачьим, взять теперь омелу? 
— Тогда железо с медью! 
Я бросился к столу, схватил медное пресс-папье и стал оглядываться в поисках железа. Кто-то вырвал у меня пресс-папье. Я подхватил его на лету. Потом увидел свою авторучку и поднес к пресс-папье острие пера. 
Темнота рассеялась. Холод исчез. 
По-видимому, я кое-как выбрался. 
— Видите, вам нужна моя опека, — торжествовал дерг какой-нибудь час спустя. 
— Как будто да, — подтвердил я скучным голосом. 
— Вам еще много чего потребуется, — продолжал дерг. — Цветы борца, амаранта, чеснок, могильная плесень... 
— Но ведь гампер убрался вон. 
— Да, но остались грейдеры. И вам нужны средства против липпов, фиггов и мелжрайзера. 
Под его диктовку я составил список трав, отваров и прочих снадобий. Я не стал его расспрашивать об этом звене между сверхъестественным и сверхнормальным. Моя любознательность была полностью удовлетворена. 
Привидения и лемуры? Или чужесветные твари? Одно другого стоит, сказал он, и я уловил его мысль. Обычно им до нас дела нет. Наши восприятия, да и самое наше существование протекают в разных плоскостях. Пока человек по глупости не привлечет к себе их внимания. 
И вот я угодил в эту игру. Одни хотели меня извести, другие защитить, но никто не питал ко мне добрых чувств, включая самого дерга. Я интересовал их как пешка в этой игре, если я правильно понял ее условия. 
И в это положение я попал по собственной вине. К моим услугам была мудрость расы, веками накопленная человеком, — неодолимое расовое предубеждение против всякой чертовщины, инстинктивный страх перед нездешним миром. Ибо приключение мое повторялось уже тысячи раз. Нам снова и снова рассказывают, как человек наобум вторгается в неведомое и накликает на себя духов. Он сам напрашивается на их внимание, а ничего опаснее быть не может. 
Итак, я был обречен дергу, а дерг — мне. Правда, лишь до вчерашнего дня. Сегодня я уже снова сам по себе. 
На несколько дней все как будто успокоилось. С фиггами я справлялся тем простым способом, что держал шкафы на запоре. С липпами приходилось труднее, но жабий глаз более или менее удерживал их в узде. А что до мелжрайзера, то его следует остерегаться только в полнолуние. 
— Вам грозит опасность, — сказал мне дерг не далее как позавчера. 
— Опять? — отозвался я зевком. 
— Нас преследует трэнг. 
— Нас?.. 
— Да, и меня, ибо даже дерги подвержены риску и опасности. 
— И этот трэнг действительно опасен? 
— Очень! 
— Что же мне делать? Завесить дверь змеиной шкурой? Или начертить на ней пятиугольник? 
— Ни то ни другое, — сказал дерг. — Трэнг требует негативных мер, с ним надо воздерживаться от некоторых действий. 
На мне висело столько ограничений, что одним больше, одним меньше ничего уже не значило. 
— Что же мне делать? 
— Не политурьте, — сказал он. 
— Не политурить? — Я наморщил брови. — Как это понимать? 
— Ну, вы знаете. Это постоянно делается. 
— Должно быть, мне это известно под другим названием. Объясните. 
— Хорошо. Политурить — это значит... — Но тут он осекся. 
— Что?... 
— Он здесь! Это трэнг! 
Я вдавился в стену. Мне показалось, что я вижу легкое кружение пыли в комнате, но, возможно, у меня пошаливали нервы. 
— Дерг! — позвал я. — Где вы? Что же мне делать? 
И тут я услышал крик и щелканье смыкающихся челюстей. 
— Он меня заполучил! — взвизгнул дерг. 
— Что же мне делать? — снова завопил я. 
А затем противный скрежет что-то перемалывающих зубов. И слабый, задыхающийся голос дерга: "Не политурьте!" 
А затем тишина. 
И вот я сижу тихо-смирно. В Бирме на той неделе разобьется самолет, но меня это не коснется здесь, в Нью-Йорке. Да и фиггам до меня не добраться, я держу на запоре дверцы моих шкафов. 
Вся загвоздка в этом "политурить". Мне нельзя политурить. Ни под каким видом! Если я не буду политурить, все успокоится и эта свора переберется еще куда-нибудь, в другое место. Так должно быть. Надо только переждать. 
На беду свою я не знаю, что такое политурить. Это постоянно делается, сказал дерг. Вот я и избегаю по возможности что-либо делать. 
Я кое-как поспал, и ничего не случилось — значит, это не политурить. Я вышел на улицу, купил провизию, заплатил что следует, приготовил обед и съел. И это тоже не политурить. Написал этот отчет. И это не политура. 
Я еще выберусь из этой мути. 
Попробую немножко поспать. Я, кажется, схватил простуду. Приходится чихнуть... 

Человекоминимум

У каждого своя песня, думал Антон Настойч. Хорошенькая девушка подобна мелодии, а бравый космонавт — грохоту труб. Мудрые старцы в Межпланетном бюро напоминают разноголосые деревянные духовые инструменты. Есть на свете гении, чья жизнь — сложный, богато инструментованный контрапункт, а есть отбросы общества, и их существование всего лишь вопль гобоя, заглушенный неутомимой дробью басового барабана. 
Размышляя обо всем этом, Настойч сжимал в руке лезвие бритвы и рассматривал синие прожилки вен у себя на запястье. 
Ибо если у каждого своя песня, то песню Настойча можно уподобить плохо задуманной и бездарно исполненной симфонии ошибок. 
При его рождении чуть слышно зазвенели было колокольчики радости. Под приглушенный барабанный бой юный Настойч отважился пойти в школу. Он окончил ее с отличием и поступил в колледж, в привилегированную группу из пятисот учащихся, где в какой-то степени можно было рассчитывать на индивидуальный подход. 
Однако Настойчу не везло от рождения. За ним тянулась непрерывная цепь мелких неприятностей — опрокинутые чернильницы, утерянные книги и перепутанные бумаги. Вещам была свойственна отвратительная привычка ломаться у него в руках, если не считать случаев, когда вещи ломали его руки. Добавьте к этому, что он переболел всеми детскими болезнями, в том числе скарлатиной, алжирской свинкой, фурункулезом, лисянкой, зеленой и оранжевой лихорадкой. 
Все эти неприятности ни в коей мере не умаляли врожденных способностей Настойча, но в перенаселенном мире конкуренции на одних способностях далеко не уедешь. Нужно еще изрядное везение, а у Настойча его вовсе не было. Нашего героя перевели в обычную группу на десять тысяч студентов, где все проблемы усложнились, а шансы подхватить инфекцию повысились. 
То был высокий, худой, мягкосердечный, трудолюбивый молодой человек в очках, которому (по причинам, не поддающимся анализу) врачи давно поставили диагноз "подвержен несчастным случаям". Какие бы там ни были причины, факт оставался фактом. Настойч относился к числу тех бедняг, для которых жизнь трудна до невозможности. 
Большинство людей скользит по жизненным джунглям с легкостью крадущейся пантеры. Но для Настойча эти джунгли на каждом шагу кишели капканами, западнями и ловушками, ядовитыми грибами и жестокими хищниками, разверзались внезапными пропастями и разливались непреодолимыми реками. Безопасного пути нет. Все дороги ведут к беде. 
Годы учения в колледже юный Настойч кое-как преодолел, невзирая на замечательный талант ломать ноги на винтовых лестницах, растягивать сухожилия, спотыкаться о тумбы, ушибать локти в турникетах, разбивать очки о зеркальные стекла окон и вообще проделывать все прочие грустные, нелепые и тягостные трюки, которые выпадают на долю людей, подверженных несчастным случаям. Он мужественно устоял перед соблазном впасть в ипохондрию и силился бороться с неудачами. 
Окончив колледж, Настойч взял себя в руки и попытался вновь утвердить светлую тему надежды, некогда намеченную его дюжим отцом и нежной матерью. Под барабанную дробь и переливы струн ступил Настойч на остров Манхэттен, чтобы стать кузнецом собственного счастья. Он упорно трудился, стремясь побороть свою злую судьбу, склонность к несчастьям, и, несмотря ни на что, хотел остаться оптимистом. 
Однако злая судьба брала свое. Благородные аккорды выливались в невнятное бормотание, и симфония жизни Настойча докатилась до уровня комической оперы. Работу за работой терял он в потоке испорченных диктофонов и залитых чернилами договоров, забытых карточек и перепутанных таблиц; в мощном крещендо ребер, сломанных в толкотне подземок, ступней, вывихнутых в решетках тротуаров, очков, разбитых о незамеченные углы, в череде болезней (в том числе — гепатита Д, марсианского гриппа, венерианского гриппа, синдрома пробуждения и смешливой лихорадки). 
Настойч по-прежнему противился искушению стать ипохондриком. Во сне он видел космос и смельчаков с квадратными подбородками, завоевывающих новые земли, видел поселения на дальних планетах и бескрайние просторы свободных земель, где вдали от чахлых игрушечных джунглей Земли человеку воистину дано познать самого себя. Он подал заявление в Бюро межпланетных путешествий и поселений и получил отказ. Нехотя он отмахнулся от мечты и снова попытал свои силы в разных областях. Одновременно он прибегал и к психоанализу, и к гипнотическому внушению, и к гипнотическому гипервнушению, и к снятию противовнушения, но все понапрасну. 
У каждой симфонии есть свой финал, а у каждого человека — свой предел. Тридцати четырех лет от роду, в три дня вылетев с работы, которую искал два месяца, Настойч распрощался с надеждами. Эту неудачу он считал заключительным, комическим, диссонирующим ударом медных тарелок — последней почестью тому, кому лучше было бы и не появляться на свет. 
Получив с мрачным видом свои жалкие гроши, Настойч обменялся последним робким рукопожатием с бывшим начальником и стал спускаться на лифте в вестибюль. В его мозгу уже мелькали мысли о самоубийстве: ему чудились колеса грузовика, газовые камеры, многоэтажные здания и быстроходные реки. 
Лифт доставил его в необозримый мраморный вестибюль, где дежурили полисмены в форме и где целые толпы дожидались очереди на выход в город. Настойч пристроился в хвост и, пока не подошла его очередь, бездумно следил за измерителем плотности населения, стрелка которого подрагивала почти у самой отметки паники. На улице наш герой влился в могучий поток, текущий на запад, к жилому массиву, где обитал и он. 
В его мозгу еще копошились мысли о самоубийстве, уже не такие лихорадочные, но облеченные в более конкретную форму. Настойч перебирал в уме различные способы и средства, пока не поравнялся со своим домом; тогда он отделился от толпы и скользнул в подъезд. 
Настойч пробрался сквозь несметные полчища детишек, наводнявших коридоры, и попал в клетушку, выданную ему городскими властями. Он вошел, закрыл дверь, запер ее на ключ и вынул из бритвенного прибора лезвие. Улегшись на кровать и упершись ногами в противоположную стену, он стал рассматривать синие прожилки вен у себя на запястье. 
Решится ли он? Способен ли проделать все чисто и быстро, без ошибок и сожалений? Или завалит и эту работу и его, исходящего криком от боли, поволокут в больницу — жалкое зрелище на потеху студентам-практикантам? 
Пока он раздумывал, кто-то подсунул ему под дверь желтый конверт с телеграммой. Весть, которая подоспела как раз в решающую минуту и с такой мелодраматической внезапностью, показалась Настойчу крайне подозрительной. Тем не менее он отложил лезвие и поднял с пола конверт. 
Телеграмма была из Бюро межпланетных путешествий и поселений — великой организации, ведающей каждым шагом человека в космосе. Настойч вскрыл конверт дрожащими пальцами и прочитал: 
Мистеру Антону Настойчу Временный жилищный массив 1993 Район 43825: Манхэттен 212, Нью-Йорк 
Дорогой мистер Настойч! 
Три года назад Вы обратились к нам с просьбой о предоставлении Вам любой должности на иных планетах. К сожалению, в то время мы. были вынуждены ответить Вам отказом. Однако мы подшили в Ваше личное дело все анкетные данные, недавно пополнили их новейшими сведениями. Рад сообщить, что Вы хоть сейчас можете получить назначение, которое, видимо, полностью соответствует Вашим талантам и квалификации. Не сомневаюсь, что работа Вам подойдет, поскольку условия таковы: годовой оклад 20000 долларов, все предусмотренные законом пограничные льготы и небывалые перспективы продвижения по службе. 
Прошу Вас явиться ко мне для переговоров. 
С искренним уважением Уильям Гаскелл 
заместитель директора по кадрам ВН/евт Здс. 
Настойч бережно сложил телеграмму и спрятал в конверт. Первоначальное ощущение жгучей радости развеялось, уступив место дурным предчувствиям. 
Какие у него таланты, какая квалификация для должности, приносящей в год двадцать тысяч, да вдобавок еще и льготы? Не путают ли его с другим Антоном Настойчем? 
Навряд ли. В Бюро попросту не случается таких накладок. Если же допустить, что там знают, с кем имеют дело, и осведомлены о злополучном прошлом Настойча, — так зачем он им понадобился? Что он умеет делать такого, чего не сделает гораздо лучше любой мужчина, женщина или ребенок? 
Настойч сунул телеграмму в карман и положил бритву на место. Теперь самоубийство казалось несколько преждевременным. Сначала надо выяснить, чего хочет Гаскелл. 
В главном административном корпусе Бюро межпланетных путешествий и поселений Настойча без задержки впустили в личный кабинет Уильяма Гаскелла. Заместитель директора по кадрам оказался рослым седым человеком с резкими чертами лица; он излучал радушие, которое Настойч счел подозрительным. 
— Садитесь же, садитесь, мистер Настойч, — сказал Гаскелл. — Будете курить? Не хотите ли выпить? Страшно рад, что у вас нашлось время. 
— Вы уверены, что обратились по адресу? — спросил Настойч. 
Гаскелл бегло просмотрел досье, лежащее у него на столе. 
— Сейчас выясним. Антон Настойч; возраст — тридцать четыре года; родители — Грегори Джеймс Настойч и Анита Суоонс Настойч из Леиктауна, Нью-Джерси. Правильно? 
— Да, — подтвердил Настойч. — И у вас есть для меня работа? 
— Вот именно. 
— Оклад двадцать тысяч в год и льготы? 
— Совершенно верно. 
— Не скажете ли, в чем заключается эта работа? 
— Для этого мы здесь и сидим, — жизнерадостно ответил Гаскелл. Освоители, знаете ли, — это люди, которые устанавливают контакты с другими планетами, первые поселенцы, которые собирают все жизненно необходимые сведения. Я считаю их Дрейками и Магелланами нашего века. Думаю, вы и сами согласитесь, что это блестящее предложение. 
Настойч побагровел и встал. 
— Если вы кончили издеваться надо мной, то я пошел. 
— Что? 
— Это я-то — внеземной освоитель? — проговорил Настойч с горьким смехом. — Не пытайтесь меня разыгрывать. Я читаю газеты. Мне известно, кто такие освоители. 
— Кто же они такие? 
— Цвет Земли, — выпалил Настойч. — Самый здоровый дух -в самых здоровых телах. Люди с мгновенной реакцией, способные разрешить любую проблему, справиться с любой трудностью, приспособиться к любому окружению. Разве не так? 
— Видите ли, — разъяснил Гаскелл, — было так — в начальном периоде освоения планет. И мы позволили такому стереотипному представлению укорениться в общественном сознании, чтобы привить доверие к нашей организации. Однако в настоящее время этот тип освоителя устарел. Для людей, которых вы описывали, есть уйма других дел. Но отнюдь не освоение планет. 
— Разве вашим сверхлюдям оно не под силу? — спросил Настойч с легкой насмешкой. 
— Ну что вы, конечно, под силу, — ответил Гаскелл. — Здесь нет никакого парадокса. Заслуги первооткрывателей остались непревзойденными. Эти люди только благодаря своему упорству и силе воли ухитрились выжить на всяких планетах, где существовала хоть ничтожная возможность жизни. Планеты требовали от них полной отдачи всех духовных и физических сил, и, выполняя свой долг, эти люди творили чудеса. Они навеки вошли в историю как памятник выносливости и приспособляемости homo sapiens. 
— Почему же вы их больше не используете? 
— Потому что изменились земные проблемы, — заявил Гаскелл. — Поначалу освоение космоса было подвигом, достижением науки, мерой обороны, символом. Но эти дни миновали. Катастрофически росла перенаселенность Земли. В сравнительно пустынные земли Бразилии, Новой Гвинеи и Австралии хлынули миллионы... Однако бурный рост населения вскоре помог заполнить и эти земли. В крупных городах дошло до паники среди населения, разразились Субботние бунты. А население в связи с успехами гериатрии и дальнейшим резким снижением детской смертности неуклонно росло. 
Гаскелл потер лоб. 
— Неприятное было положение. Однако этические проблемы, связанные с приростом населения, меня не касаются. Мы здесь, в Бюро, знаем только одно: необходимы новые земли, да побыстрее. Нам нужны планеты, которые, не в пример Марсу и Венере, в кратчайший срок перешли бы на самоснабжение. Местности, куда можно перебросить миллионы людей, пока ученые и политические деятели не наведут порядок на Земле. Мы должны в кратчайший срок начать колонизацию новых планет. А это значит, что нужно ускорить процесс начального освоения. 
— Все это мне известно, — вставил Настойч. — Но я по-прежнему не понимаю, с какой стати вы отказались от услуг оптимальных людей. 
— Разве вам не ясно? Мы стали искать планеты, где могли бы осесть и выжить обыкновенные люди. Наших оптимальных освоителей никак нельзя назвать обыкновенными. Наоборот, они едва не породили новую, высшую расу. И они не могли судить, насколько те или иные условия пригодны для обыкновенных людей. Например, существуют мрачные, унылые, дождливые планеты, где средний колонист впадает в депрессию, близкую к помешательству; наш же оптимальный освоитель слишком здраво мыслит, чтобы беспокоиться из-за унылого климата. Микробы, уносящие тысячи жизней, в худшем случае доставляют ему несколько неприятных часов. Наш оптимальный освоитель легко избегает опасностей, которые могут привести колонию на край гибели. Он не способен мерить такие вещи обыкновенной меркой. Они его ничуть не затрагивают. 
— Начинаю понимать, — пробормотал Настойч. 
— Итак, наилучшим выходом, — продолжал Гаскелл, — явилось бы постепенное покорение планет. Сначала освоитель, за ним группа исследователей, потом испытательная колония, состоящая в основном из психологов и социологов, затем еще исследователи, которые анализируют сведения, накопленные другими группами, итак далее. Однако на все это вечно не хватает времени и денег. Колонии нужны нам сейчас, а не через пятьдесят лет. 
Мистер Гаскелд умолк и в упор взглянул на Настойча. 
— Так вот, видите ли, нам необходимо получить немедленную информацию о том, удастся ли группе обыкновенных людей жить и преуспевать на новой планете. Вот почему мы стали предъявлять к освоителям другие требования. 
Настойч кивнул. 
— Обыкновенные освоители — для обыкновенных людей. Но все же я хочу выяснить один вопрос. 
— Пожалуйста. 
— Насколько хорошо вы знаете мое прошлое? 
— Весьма хорошо, — заверил его Гаскелл. 
— В таком случае, вы, может быть, заметили, что мне свойственна склонность к несчастным случаям. Если говорить начистоту, мне и здесь-то, на Земле, с трудом удается выжить. 
— Знаю, — с удовлетворением подтвердил мистер Гаскелл. 
— Каково же мне придется на неведомой планете? И зачем вам нужен именно я? 
Мистер Гаскелл, очевидно, почувствовал некоторую неловкость. 
— Видите ли, ваша формулировка "обыкновенные освоители — для обыкновенных людей" неверна. Дело далеко не так просто. Колония состоит из тысяч, а зачастую из миллионов людей с совершенно разными потенциалами жизнеспособности. Гуманизм и законность требуют, чтобы всем им был предоставлен шанс в борьбе. А в людей надо вселить уверенность еще до того, как они расстанутся с Землей. Мы должны убедить их — и закон, и самих себя, — что даже самые слабые получат шанс выжить. 
— Продолжайте, — попросил Настойч. 
— Поэтому, — скороговоркой докончил Гаскелл, — несколько лет назад мы отказались от открывателей типа "человекооптимум" и перешли на тип "человекоминимум". 
Некоторое время Настойч молча усваивал это сообщение. 
— Значит, я вам нужен, потому что там, где могу жить я, проживет каждый. 
— Ваши слова более или менее подытоживают нашу точку зрения, — ответил Гаскелл с доброжелательной улыбкой. 
— А какие шансы будут у меня? 
— Некоторые наши минимально жизнеспособные освоители справились с задачей очень успешно. 
— А другие? 
— Конечно, есть риск, — признался Гаскелл. — Не говоря уже о потенциальных опасностях, которые таятся в самих планетах, есть и прочие осложнения, связанные со спецификой эксперимента. Я не могу сказать вам, в чем они заключаются, — иначе пропадет единственный элемент, позволяющий нам управлять испытанием на минимальную жизнестойкость. Я просто ставлю вас в известность, что они есть. 
— Не очень-то веселая перспектива, — сказал Настойч. 
— Возможно. Но подумайте о том, какая вас ждет награда, если вы все преодолеете! Вы же фактически станете отцом-основателем колонии! Как эксперту вам цены не будет. Вы займете прочное место в жизни общины. И, что не менее важно, вам удастся развеять свои тайные сомнения касательно собственного места в мироздании. 
Настойч нехотя кивнул. 
— Объясните мне, пожалуйста, вот что. Ваша телеграмма пришла сегодня в особенно критический момент. Можно было подумать, будто... 
— Да, это специально, — подхватил Гаскелл. — Мы установили, что нужные нам люди наиболее сговорчивы, когда находятся в известном психологическом состоянии. Мы тщательно следим за теми немногими, кто соответствует нашим требованиям, и ждем благоприятного момента, чтобы выступить со своими предложениями. 
— Часом позже получилось бы не совсем удобно, — заметил Настойч. 
— А днем раньше бесполезно. — Гаскелл встал из-за стола. — Не разделите ли вы со мной ленч? Мы могли бы обсудить с вами остальные детали за бутылкой вина. 
— Ладно, — ответил Настойч. — Но учтите, пока я ничего не обещаю. 
— Само собой, — согласился Гаскелл и пропустил его вперед. 
После ленча Настойч погрузился в тяжкое раздумье. Его страшно влекла работа освоителя, несмотря на связанный с ней риск. В конце концов, она не более опасна, чем самоубийство, а оплачивается гораздо лучше. Если он выйдет победителем, награда будет велика; в случае неудачи он заплатит не дороже, чем собирался платитъ здесь, на Земле. 
На Земле за тридцать четыре года он не слишком преуспел. До сих пор, если у него и были проблески способностей, их заглушала непреодолимая тяга к болезням, несчастным случаям и грубым промахам. 
Однако Земля перенаселена, здесь царят хаос и смятение. Быть может, подверженность несчастным случаям не врожденный порок, а результат невыносимых условий. 
Освоение планет перенесет Настойча в новую среду. Он будет один, будет зависеть только от самого себя и отвечать только перед самим собой. Это дьявольски опасно... но что может быть опаснее сверкающего лезвия бритвы в собственной руке? 
Это будет величайшее усилие в его жизни, конечное испытание. Он станет бороться с собственными роковыми наклонностями, как никогда. На этот раз он бросит в бой всю свою силу и решимость и будет сражаться до последнего вздоха. 
Он принял предложенную работу. В последующие недели, предоставленные ему для подготовки, он питался и упивался своей решимостью, спал с ней, слушал ее стук в мозгу и чувствовал, как она вплетается в его нервы; бормотал ее себе под нос, как буддийскую молитву, видел ее во сне, чистил ею зубы и мыл руки, размышлял о ней, пока она не зажужжала монотонным припевом в его сознании во сне и наяву и не стала постепенно контролировать и сдерживать все его поступки. 
И вот пришла пора Настойчу отправиться в годичную командировку на перспективную планету в Восточном звездном секторе. Гаскелл пожелал ему счастливого пути и обещал держать с ним связь по Г-фазному радио. Настойча вместе со снаряжением погрузили на сторожевой корабль "Королева Глазго", и путешествие началось. 
В течение нескольких месяцев, пока длился космический перелет, Настойч как одержимый думал о принятом решении. Он тщательно следил за собой в условиях невесомости, отдавал себе отчет в каждом своем поступке и перепроверял все движущие им мотивы. Из-за такого непрерывного контроля Настойч стал делать все гораздо медленнее; но постепенно контроль вошел в привычку... Образовался комплекс новых рефлексов, который начал вытеснять прежнюю рефлекторную систему. 
Однако путь к прогрессу был усеян терниями. Наперекор всем своим усилиям Настойч подцепил от дезинфицирующей установки какую-то экзему и разбил одну из десяти пар очков о переборку, его мучали бесчисленные головные боли, боли в спине, боли от исцарапанных пальцев рук и сбитых пальцев ног. 
Тем не менее, он чувствовал, что добился кое-какого успеха, и от этого сознания воля его соответственно крепла. И наконец на обзорном экране появилась планета. 
Ее назвали буквой греческого алфавита — Тэтой. Настойча со всем снаряжением высадили на травянистой и лесистой возвышенности вблизи горного хребта. Планету обозревали с воздуха, и эту местность выбрали заранее из-за благоприятных условий. Вода, лес, плоды и полезные ископаемые — все находилось под боком. Такая местность могла бы стать отличной территорией для колонистов. 
Астролетчики пожелали ему удачи и оставили одного. Настойч провожал их взглядом, пока корабль не скрылся за грядой облаков. Тогда Настойч взялся за работу. 
Первым делом он привел в действие робота. Эта большая черная поблескивающая машина универсального назначения — стандартное оборудование для освоителей и поселенцев. Она не умела разговаривать, петь, читать стихи наизусть или играть в карты, как более дорогие модели. Она могла только кивать или покачивать головой — скучный партнер для того чтобы коротать с ним год. Однако робот был запрограммирован на подчинение устным командам значительной сложности, на выполнение тяжелой "черной" работы и должен был проявлять находчивость в трудных положениях. 
С помощью робота Настойч принялся разбивать в степи лагерь, не сводя глаз с горизонта в ожидании беды. Воздушная разведка не обнаружила признаков чужой культуры, но ведь этого никогда нельзя сказать наверняка. Животный мир Тэты оставался загадкой. 
Настойч работал медленно и старательно, а бок о бок с ним трудился молчаливый робот. К вечеру был разбит временный лагерь; Настойч завел радарный механизм тревоги и улегся в постель. 
Проснулся он перед самым рассветом от пронзительного сигнала. Он оделся и выскочил. В воздухе слышалось сердитое гудение, словно налетела саранча. 
— Достань два лучемета, — сказал он роботу, — и быстренько возвращайся. Да прихвати с собой бинокль. 
Кивнув, робот заковылял прочь. Настойч медленно повернулся и, дрожа от холода в сером рассвете, попытался определить направление звука. Он осмотрел сырую степь, зеленую опушку леса, скалы за лесом. Никакого движения. Но вот взошло солнце, и в его лучах Настойч увидел нечто похожее на темную, низко нависшую тучу. Туча быстро неслась к лагерю, хотя и двигалась против ветра. 
Вернулся робот с лучеметами. Один из них взял сам Настойч, другой оставил роботу и приказал не стрелять без команды. Робот кивнул, и, когда он повернулся в сторону восходящего солнца, глаза его мрачно блеснули. 
Туча подлетела совсем близко и оказалась несметной стаей птиц. Настойч внимательно рассмотрел их в бинокль. Величиной они были с земных ястребов, но неслаженным бреющим полетом напоминали летучих мышей. Настойч заметил мощные когти и длинные клювы, усеянные острыми зубами. Обладая столь смертоносным оружием нападения, птицы непременно должны быть хищными. 
С громким клекотом стая описала круг над пришельцами. И вот со всех сторон на них напали птицы с выпущенными когтями и распростертыми крыльями. 
Настойч приказал роботу открыть огонь. 
Спина к спине они вместе отбивали птичью атаку. Батальоны птиц, скошенные огнем, в вихре крови и перьев падали оземь. Настойч и робот не сдавались, сдерживали натиск воздушных волков и даже обращали их в бегство. Но тут отказал лучемет Настойча. 
По идее лучеметы продавались заряженными и с гарантией на семьдесят пять часов непрерывной работы в автоматическом режиме. Лучемет не должен отказывать! По инерции Настойч продолжал тупо щелкать курком. Потом отбросил оружие и поспешил к палатке со снаряжением, предоставив роботу вести бой в одиночку. 
Он разыскал два запасных лучемета и, вернувшись в бой, увидел, что теперь вышло из строя оружие робота. Бедняга отбивался от стаи руками. Он молотил по птицам, сбившимся в сплошную массу, и с его суставов стекали капли смазочного масла. Робот покачнулся, едва не потеряв равновесие, и Настойч заметил, что некоторые птицы увернулись от ударов и, облепив робота, нацелились клювами на глаза-фотоэлементы и кинестетическую антенну. 
Подняв вверх оба лучемета, Настойч врезался в птичью стаю. Один лучемет отказал почти мгновенно. Настойч продолжал скашивать птиц последним оружием, моля судьбу о том, чтобы не кончился заряд. 
Наконец стая, встревоженная понесенным уроном, с гомоном и криком полетела прочь. Чудом уцелевшие Настойч и робот остались стоять по колено в выщипанных перьях и обугленных тушках. 
Настойч осмотрел четыре лучемета, из которых три оказались совершенно негодными, и в гневе направился к палатке связи. 
— Да это один из контрольных элементов, — отозвался Гаскелл. 
-Чего? 
— Я вам объяснял давным-давно, — сказал Гаскелл. — Мы ведем испытание в расчете на минимальную жизнеспособность. Минимальную, помните. Нам надо знать, что случится с колонией, члены которой наделены полезными навыками неравномерно. Поэтому мы ищем наименьший общий знаменатель. 
— Все это мне известно. Но вот лучеметы... 
— Мистер Настойч, основать колонию, даже по принципу абсолютного минимума, стоит баснословно дорого. Мы предоставляем колонистам новейшее оружие и наилучшее снаряжение, но не можем заменить отказавшее Или амортизированное оборудование. Колонистам приходится использовать незаменимые боеприпасы, подверженные поломкам и износу, пищевые продукты, которые приходят к концу или портятся... 
— И все это вы мне дали с собой? 
— Конечно. В целях контроля мы снабдили вас минимумом всего, что необходимо для жизни. Только так и можно судить, пригодна ли Тэта для колонизации. 
— Это нечестно! Освоителям всегда дают все самое лучшее! 
— Нет, — возразил Гаскелл. — В старину, разумеется, было именно так. Но теперь, когда мы проверяем наименьший потенциал, это относится не только к человеку, но и к снаряжению. Я ведь предупреждал вас, что работа сопряжена с риском. 
— Предупреждали, — согласился Настойч, — но... Ладно, у вас есть в запасе еще какие-нибудь сюрпризы? 
— В общем нет, — ответил Гаскелл после секундной паузы. — Как и вы сами, ваше снаряжение характеризуется минимальной жизнеспособностью. Этим почти все сказано. 
Настойч уловил в ответе некоторую уклончивость, но Гаскелл отказался дать подробное разъяснение. Они прервали связь, и Настойч вернулся к своему лагерю, в котором царил полный хаос... 
Они с роботом перенесли лагерь в лес, чтобы укрыться от дальнейших птичьих налетов. Налаживая хозяйство заново, Настойч заметил, что добрая половина канатов перетерлась, электрические приборы перегорают один за другим, а на брезенте проступила плесень. Он старательно привел все в порядок, ободрав при этом костяшки пальцев и стерев ладони в кровь. Потом вышел из строя генератор. 
Три дня Настойч искал повреждение, руководствуясь инструкцией на немецком языке, приложенной к генератору. Похоже было, что в генераторе все не соответствует схеме, и никакие меры не помогали. В конце концов Настойч случайно установил, что инструкция относится к совершенно другой модели. Тут он вышел из себя и лягнул генератор, чуть не сломав при этом мизинец на правой ноге. 
Затем он взял себя в руки, еще четыре дня выяснял разницу между своим генератором и описанной моделью и наконец устранил неисправность. 
Птицы обнаружили: что в лесу можно отвесно камнем падать между деревьями и лагерем Настойча, хватать еду и скрываться, прежде чем на них успеют навести лучемет. Их налеты стоили Настойчу пары очков и серьезного ранения шеи. Кропотливо трудясь, он сплел сети и при помощи робота натянул их среди ветвей над лагерем. 
Теперь птицы ничего не могли поделать. Наконец-то у Настойча нашлось время проверить пищевые припасы. Выяснилось, что часть обезвоженных продуктов плохо обработана на фабрике, а часть поросла отвратительными грибками местного происхождения. То и другое означало недоброкачественность. Если сейчас же не принять меры, то на зиму пищи не хватит. 
Настойч проделал серию опытов с местными фруктами, злаками, овощами и ягодами. Среди них было несколько съедобных и питательных разновидностей. Он попробовал их и тотчас же покрылся живописной аллергической сыпью. Порывшись в медикаментах, он нашел лекарство от аллергии. Выздоровев, Настойч опять занялся опытами, чтобы обнаружить виновника болезни, но во время проверки конечных результатов к нему ворвался робот, перевернул пробирки и пролил незаменимые химикалии. 
Пришлось Настойчу продолжать опыты на самом себе, после чего один вид ягод и два вида овощей он исключил из рациона как аллергены. 
Однако фрукты были превосходные, а местные злаки давали отличный хлеб. Настойч собрал семена и поздней тэтанской весной поручил роботу пахать и сеять. 
Робот без устали трудился на новых полях, а Настойч тем временем обследовал окрестности. Он нашел гладкие камни, на которых были нацарапаны знаки, похожие на цифры, и даже изображены деревья, тучи и горы. "Должно быть, на Тэте когда-то жили разумные существа, — подумал Настойч. — Вполне возможно, что они и сейчас населяют какие-то зоны планеты". Однако разыскивать аборигенов было некогда. 
Осмотрев свои поля, Настойч увидел, что робот посеял семена на большей глубине, чем требовалось по программе. С этим урожаем пришлось распроститься, и следующий сев Настойч провел собственноручно. 
Большая черная универсальная машина справлялась с поручениями, как и прежде. Однако движения робота становились все более конвульсивными, он не мог рассчитать своих сил. Тяжелые сосуды раскалывались в его лапах, а сельскохозяйственные орудия ломались. Настойч запрограммировал его на прополку полей, но, пока пальцы робота рвали сорняки, его широкие плоские ноги вытаптывали ростки злаков. Принимаясь за колку дров, робот, как правило, ломал ручку топора. Когда робот входил, хижина сотрясалась, а дверь то и дело соскакивала с петель. 
Настойча удивляла и беспокоила внезапная деградация робота. Починить его не было никакой возможности: робота охраняла заводская пломба, его могли ремонтировать только заводские техники, располагавшие специальными инструментами, запасными частями и знаниями. Настойчу же было доступно лишь одно — отказаться от услуг робота. Но тогда он остался бы в полном одиночестве. 
Он программировал все более и более простые задачи, а на себя брал все больше и больше хлопот. И все же робот изнашивался. В один прекрасный вечер, когда Настойч обедал, робот склонился над плитой и опрокинул горшок с кипящим рисом. 
Пустив в ход свои вновь открытые таланты жизнеспособности, Настойч отскочил в сторону, и кипящая масса попала ему не в лицо, а на левое плечо. 
Это уже было слишком. Робот становился опасен. Перевязав ожог, Настойч решил выключить робота и в одиночку бороться за то, чтобы выжить. Твердым голосом произнес он команду — спать. 
Робот лишь посмотрел на него и беспокойно заметался по хижине, не повинуясь одной из основных команд. 
Настойч повторил приказ. Робот покачал головой и стал сваливать поленья у печи. 
Что-то разладилось. Придется отключить робота вручную. Однако на черной глянцевой поверхности машины не было и следов выключателя. Тем не менее Настойч взял сумку с инструментами и приблизился к роботу. 
Как ни странно, робот попятился от него и вытянул перед собой руки, словно обороняясь. 
— Не двигайся! — крикнул Настойч. 
Настойч колебался, недоумевая, что же творится с роботом. Машина не могла ослушаться приказа. Во все роботехнические устройства неизменно закладывается готовность к самопожертвованию. 
Настойч подошел к роботу, полный решимости отключить его любой ценой. Робот подпустил человека совсем близко и замахнулся бронированным кулаком. Настойч увернулся от удара и запустил гаечным ключом в кинестетическую антенну робота. Тот поспешно втянул антенну внутрь и снова замахнулся. На сей раз бронированный кулак угодил Настойчу под ребра. 
Настойч рухнул на пол, а робот, возвышаясь над поверженным противником, засверкал красными глазами и зашевелил железными пальцами. Антон закрыл глаза, ожидая, что робот его добьет. Однако машина повернулась и вышла из хижины, разбив при этом замок. 
Несколько минут спустя Настойч услышал, что робот как ни в чем не бывало рубит дрова и укладывает поленья в поленницу. 
Воспользовавшись санитарным пакетом, Настойч перевязал раненый бок. Робот покончил с дровами и вернулся за дальнейшими инструкциями. Дрожащим голосом Настойч услал его к дальнему ручью за водой. Робот ушел, не выказав более никаких признаков агрессивности. Настойч потащился к рации. 
— Не стоило и пытаться отключить его, — сказал Гаскелл, услыхав о происшествии. — Конструкция не предусматривает отключения вручную. Разве вы не заметили? Ради собственной безопасности не вздумайте затеять вторую попытку. 
— А в чем дело? 
— Дело в том, что... вы, наверное, сами успели догадаться... Робот служит при вас нашим контролером качества. 
— Не понимаю, — пробормотал Настойч. — А зачем вам контролер качества? 
— Неужели я должен повторять все с самого начала? — устало спросил Гаскелл. — Вас взяли на службу в качестве освоителя с минимальной жизнеспособностью. Не со средней, не с повышенной. С минимальной. 
— Да, но... 
— Не перебивайте. Помните ли вы, как прожили тридцать четыре года на Земле? Вас постоянно преследовали болезни, несчастные случаи и неудачи. Именно такое положение мы и хотели воспроизвести на Тэте. Но вы изменились, мистер Настойч. 
— Во всяком случае, я старался измениться. 
— Конечно, — согласился Гаскелл. — Мы этого ожидали. Большинство наших минимально жизнеспособных освоителей меняется. Сталкиваясь с новым окружением и заново начиная жизнь, они проявляют самообладание, какое им раньше и не снилось. Но это вовсе не то качество, на которое мы рассчитываем, и нам приходится как-то компенсировать такие перемены. Видите ли, далеко не всегда колонисты прибывают на планету с целью самоусовершенствования. В каждой колонии найдутся легкомысленные люди, не говоря уже о престарелых, немощных, слабоумных, бесшабашных, неразумных детях и так далее. Наши стандарты минимальной жизнеспособности гарантируют выживание каждого колониста. Теперь вам ясно? 
— Вроде бы, — ответил Настойч. 
— Потому-то нам и необходим контроль над вами, чтобы предупредить появление в вас средней или высокой жизнеспособности, на которую мы не рассчитываем. 
— Для этого при мне робот? — уныло вставил Настойч. 
— Верно. Робот запрограммирован на осуществление проверки, верховного контроля над уровнем вашей жизнеспособности. Он откликается на вас, Настойч. Пока вы остаетесь в заданном диапазоне общей безопасности, робот всеми силами помогает вам. Когда же вы исправляетесь, становитесь более искушенным и жизнеспособным, реже страдаете от несчастных случаев, — поведение робота резко ухудшается. Он начинает ломать вещи, которые полагалось бы ломать вам, принимает неправильные решения, которые приняли бы вы... 
— Это нечестно! 
— Настойч, вы, кажется, думаете, будто у нас здесь санаторий или благотворительное общество. В таком случае вы ошибаетесь. От вас нужны лишь услуги, которые мы купили и оплатили. Услуги, которые — да будет мне дозволительно прибавить — вы предпочли самоубийству. 
— Ладно!— прокричал Настойч. — Я ведь делаю свое дело. Но есть ли правило, запрещающее мне демонтировать проклятого робота? 
— Вовсе нет, — более ровным тоном ответил Гаскелл, — если только это вам под силу. Однако я серьезнейшим образом не советую. Слишком опасно. Робот не даст вывести себя из строя. 
— Это уж мне решать, а не ему, — буркнул Настойч и прервал связь. 
На, Тэте отцвела весна, и Настойч окончательно понял, что такое его помощник. Он приказал роботу обследовать дальние горы, но тот не пожелал расстаться с хозяином. Он попытался не давать роботу никаких поручений, но черному страшилищу не сиделось без дела. Не получая заданий, робот сам себе выдумывал работу, развивал бурную деятельность и опустошал поля и склады Настойча. 
В целях самозащиты Настойч поручил роботу самое безобидное занятие, которое только мог придумать. Он приказал машине вырыть колодец, надеясь, что та погребет себя на дне. Однако из вечера в вечер робот поднимался на поверхность, перемазанный и торжествующий, и входил в хижину, щедро посыпая еду Настойча землей, распространяя аллергические заболевания, ломая тарелки и оконные стекла. 
Настойч помрачнел, но терпел создавшееся положение. Теперь робот казался ему воплощением другой, темной стороны его души, воплощением незадачливого растяпы Настойча. Когда он видел разрушительные набеги робота, ему чудилось, будто он следит за уродливой частью самого себя, словно это живая патология, отлитая из металла. 
Он старался стряхнуть с себя это ощущение. Однако робот все более воплощал разрушительные стороны натуры Настойча, но только оторванные от явлений жизни, их порождающих, и доведенные до абсурда. 
Настойч трудился не покладая рук, а за ним, крадучись, шел его невроз разрушительная сила, обладающая самозащитой, как все неврозы. Неистребимая болезнь жила с Настойчем под одной крышей, следила за ним, пока он ел, и стояла рядом, пока он спал. 
Настойч выполнял свои обязанности и справлялся с ними все лучше и лучше. Он как мог наслаждался днями, грустил при закате солнца и проводил кошмарные ночи, когда над его ложем стоял робот и, казалось, размышлял, не пора ли свести счеты. А наутро, просыпаясь живым и невредимым, Настойч прикидывал, как бы избавиться от своего спотыкавшегося, неуклюжего, пагубного невроза. 
Однако положение оставалось безвыходным да вдобавок осложнилось новым обстоятельством. 
Несколько дней дождь лил как из ведра. Когда небо прояснилось, Настойч вышел на поля. Позади него громыхал робот, который нес орудия труда. 
Внезапно в сырой земле под ногами Настойча разверзлась трещина. Она расширилась, и весь участок, где стоял Настойч, обвалился. Настойч выпрыгнул на откос, и робот втащил его наверх, едва не вывихнув ему при этом руку. 
Осмотрев обвалившийся участок поля, Настойч увидел, что под ним проходит туннель. Еще заметны были следы земляных работ. С одной стороны туннель завален, но в другом направлении он уходил в глубь земли. 
Настойч вернулся за лучеметом и фонариком. Он спустился по склону, осветил туннель и увидел мохнатое существо, которое торопливо скрылось за поворотом. Оно походило на огромного крота. 
Наконец-то Настойч встретил на Тэте иные формы жизни. 
Последующие несколько дней он осторожно исследовал туннели и два-три раза мельком видел серые кротоподобные тени, которые тотчас исчезали в лабиринте подземных ходов. 
Настойч изменил тактику. Он углубился в главный туннель всего на несколько сот метров и оставил там свой дар — плоды. Когда на другой день он вернулся к тому же месту, плодов не было. Вместо них лежали две глыбы свинца. 
Обмен дарами длился целую неделю. Как-то раз, когда Настойч нес плоды и ягоды, в туннеле показался огромный крот, который медленно и с явным беспокойством двигался навстречу человеку. Он знаком указал на фонарик, и Настойч прикрыл рукой свет, чтобы не причинять боль глазам крота. 
Он выжидал. Крот медленно передвигался на двух ногах, морща нос и прижав сморщенные ручки к груди. Остановившись, он взглянул на Настойча выпученными глазами. Потом наклонился и нацарапал на земляном полу туннеля какой-то знак. 
Настойч понятия не имел, что означает этот знак. Однако само действие предполагало наличие разума, умение говорить и абстрактно мыслить. Он нацарапал рядом со знаком крота другой знак, желая показать, что наделен такими же качествами. 
Между двумя расами завязалось общение. За спиной у Настойча, сверкая глазами, стоял робот и наблюдал, как человек и тэтанец стремятся понять друг друга. 
Установление контакта принесло Настойчу еще больше забот. Надо было обрабатывать поля и сады, ремонтировать оборудование и присматривать за роботом; в свободное время Настойч прилежно изучал язык кротов. А кроты так же прилежно помогали Настойчу. 
Постепенно человек и кроты стали понимать друг друга, наслаждаясь взаимным общением; они подружились. Настойч узнал о повседневной жизни кротов, об их отвращении к свету, о путешествиях по подземным пещерам, о тяге к знаниям и просвещению. В свою очередь он рассказал кротам все, что мог, о Человеке. 
— А что это за металлический предмет? — поинтересовались кроты. 
— Слуга Человека, — ответил Настойч. 
— Но он стоит за твоей спиной и сердито сверкает глазами. Этот металлический предмет ненавидит тебя. Все ли металлические предметы ненавидят людей? 
— Конечно, нет, — сказал Настойч. — Это особый случай. 
— Он нас пугает. Все ли металлические предметы пугают? 
— Некоторые, но не все. 
— Когда этот металлический предмет не сводит с нас глаз, нам трудно думать и трудно понимать твои слова. Всегда ли так бывает с металлическими предметами? 
— Иногда они некстати вмешиваются, — признал Настойч. — Но не бойтесь, робот вас не тронет. 
Кротовый народец не разделял мнения Настойча. Наш герой рассыпался в извинениях за тяжелую, неуклюжую, невоспитанную машину, рассказал о том, как машины верно служат Человеку и как облегчают его жизнь. Однако кротовый народец остался при своем убеждении и упорно избегал страшного робота. 
Тем не менее после длительных переговоров Настойч заключил с кротовым народцем пакт о сотрудничестве. За свежие плоды и ягоды, которые были кротам весьма по вкусу, но редко им доставались, они обязались добывать будущим колонистам металлическую руду, а также искать для них источники воды и нефти. Более того, колонистам предоставлялась во владение вся поверхность Тэты, а хозяевами недр торжественно признавались тэтанцы. 
Обеим сторонам такое распределение благ показалось справедливым, и Настойч вместе с вождем кротов скрепили каменный документ своими подписями, увенчав их настолько замысловатыми росчерками, насколько позволил резец. 
В честь знаменательного события Настойч устроил пир. Вдвоем с роботом он принес кротам щедрый дар — самые изысканные плоды и ягоды. Пушистые, серые, ясноглазые кроты собрались толпой и стали нетерпеливо попискивать. 
Робот поставил наземь корзины с плодами и отошел в сторонку, но поскользнулся на гладком камушке, замолотил руками, чтобы удержать равновесие, и с грохотом повалился на одного из кротов. Тут же робот поднялся на ноги и, протянув неловкие стальные руки, попытался поднять жертву, но было поздно. Он сломал несчастному позвоночник. 
Остальных кротов как ветром сдуло — они исчезли и унесли с собой погибшего. А Настойч с роботом остались в туннеле вдвоем, окруженные огромными грудами плодов. 
В ту ночь Настойч долго и упорно размышлял. Ему была понятна дьявольская логика событий. Контакты минимально жизнеспособных освоителей с инопланетянами, как правило, связаны с известной неуверенностью, недоверием, непониманием и даже со смертельными случаями. У него же отношения с кротовым народцем шли как по маслу — слишком гладко для минимальных способностей. 
Робот попросту внес поправку в сложившуюся ситуацию и совершил те ошибки, каких можно было ждать от Настойча. 
Однако, понимая логику событий, Настойч не принимал ее. Кротовый народец был его другом, а Настойч его предал. Между ними больше не бывать дружбе, и будущим колонистам нечего мечтать о сотрудничестве. Все это несбыточно, пока по туннелям, спотыкаясь, топает робот. 
Настойч пришел к выводу, что робот должен быть уничтожен. Он решил пустить в ход свои новые, с таким трудом приобретенные качества и раз и навсегда отделаться от пагубного невроза, не отстающего от него ни на шаг. Если придется заплатить жизнью, — ну что ж, напомнил себе Настойч, меньше чем год назад я соглашался расстаться с нею по гораздо менее серьезным причинам. 
Он восстановил контакт с кротами и поговорил с ними на эту тему. Кроты согласились помочь ему, ибо даже у этих смирных существ было какое-то понятие о возмездии. Они подсказали несколько идей, удивительно похожих на человеческие, поскольку кроты тоже умели воевать. Они объяснили Настойчу, что надо сделать, и тот обещал попробовать. 
Через неделю кроты подготовили все. Настойч нагрузил робота корзинами с плодами и повел его в туннель, словно пытаясь заключить новое соглашение. 
Кротовый народец не показывался на глаза. Настойч и робот забрались далеко в подземные коридоры, освещая себе фонариками путь во мгле. Глаза-фотоэлементы робота мерцали красным огнем, а сам он грозно высился за спиной у Настойча. 
Вошли в подземную пещеру. Раздался еле слышный свист, и Настойч метнулся в сторону. 
Робот; почуяв опасность, хотел последовать за ним, но, заторможенный своей программой незадачливости, споткнулся, и плоды разлетелись по полу пещеры. Тут из мрака сверху спустились канаты, которые опутали голову и плечи робота. 
Он старался разорвать прочное волокно, но его опутывали все новые и новые канаты, а он все напрягался, чтобы разорвать узы, и из его суставов сочилось масло. Несколько минут в пещере слышался лишь свист летящих канатов, поскрипывание суставов робота да сухой треск рвущихся волокон. 
Настойч вернулся в пещеру и присоединился к сражению. Нападающие связывали робота все надежнее и надежнее, пока наконец не парализовали его окончательно и он уже не мог найти точку опоры. А канаты все свистели в воздухе, и робот наконец опрокинулся — исполинский канатный кокон, у которого виднелись только ступни и голова. 
Тогда кроты в восторге заверещали и попытались тупыми землеройными когтями выцарапать роботу глаза. Однако глаза прикрылись стальными веками. Кроты ограничились тем, что насыпали песка в суставы, а потом Настойч растолкал тэтанцев и попытался расплавить робота последним лучеметом. 
Прежде чем металл раскалился, лучемет вышел из строя. Роботу связали ноги и поволокли по коридору, который заканчивался глубокой расселиной. Его сбросили в расселину, послушали, как он стукается о гранитные стены пропасти, а когда он упал на дно, разразились торжествующими криками. 
Кроты устроили праздник. Но Настойчу было не по себе. Он вернулся в хижину и двое суток отлеживался в кровати, твердя себе снова и снова, что ведь не человека он убил и даже не мыслящее существо, а всего-навсего уничтожил опасную машину. 
Однако он не мог забыть молчаливого спутника, который сражался вместе с ним против птиц, сеял на его полях и все ломал, он был неуклюж на его, Настойча, лад — на такой лад, что уж кто-кто, а Настойч способен это понять и простить. 
Некоторое время спустя он чувствовал себя так, как если бы отмерла часть его души. Но вечерами его навещали кроты и утешали, да и надо было работать на полях и складах. 
Наступила осень — пора уборки урожая. Настойч взялся за дело. Вскоре после исчезновения робота в нем опять пробудилась прежняя склонность к несчастным случаям. Настойч преодолел ее с новой верой в себя. К первому снегу работа по уборке урожая и консервированию продуктов была завершена. Близился к концу год пребывания Настойча на Тэте. 
По радио он послал Гаскеллу отчет об опасностях, достоинствах и потенциальных возможностях планеты, сообщил о соглашении с кротовым народцем и рекомендовал планету для заселения. Через две недели Гаскелл откликнулся. 
— Хорошо потрудились, — сказал он Настойчу. — Правление считает, что Тэта, безусловно, соответствует требованиям минимальной жизнеспособности. Мы немедленно высылаем корабль с колонистами. 
— Значит, испытание закончено? — спросил Настойч. 
— Вот именно. Корабль прибудет месяца через три. Возможно, эту партию привезу я сам. Поздравляю, мистер Настойч. Вы станете отцом-основателем новехонькой колонии! 
— Право, не знаю, как и благодарить вас, мистер Гаскелл. 
— Наоборот. Кстати, как вы справились с роботом? 
— Уничтожил, — ответил Настойч и рассказал о гибели робота и позднейших событиях. 
— Гм, — промычал Гаскелл. 
— Вы сами говорили, что правила этого не воспрещают. 
— Так оно и есть. Робот входит в ваше снаряжение, так же, как лучеметы, палатки и продукты питания. Как и они, робот является одной из проблем вашего выживания. Вы вправе были распоряжаться им как угодно. 
— В чем же дело? 
— Да просто хотелось бы думать, что вы его действительно уничтожили. Знаете ли, все эти модели, предназначенные для контроля качества, рассчитаны на долгосрочную службу. В них встроены узлы саморемонта, им сообщено острое чувство самосохранения. Укокошить такого робота дьявольски трудно. 
— По-моему, мне это удалось, — заметил Настойч. 
— Будем надеяться. Но если робот уцелел, ждите неприятных сюрпризов. 
— Почему? Он будет мстить? 
— Ну что вы! Робот лишен эмоций. 
— Так в чем же дело? 
— Вся беда вот в чем. Назначением робота было сводить на нет всякое улучшение вашей жизнеспособности. Вот он и делал различные пакости. 
— Конечно. Значит, если он вернется, все начнется сызнова? 
— Даже хуже. Вот уже несколько месяцев, как робот разлучен с вами. Если он еще функционирует, то в нем накопились невостребованные бедствия. Вся жажда разрушения, которую ему полагалось накопить за месяцы, должна найти выход, и лишь тогда робот может вернуться к нормальной работе. Вы меня поняли? 
Настойч нервно откашлялся. 
— И, само собой, он уж постарается разрядить их побыстрее, чтобы прийти в норму, 
— Естественно. Так вот, корабль прибудет месяца через три. Быстрее невозможно. Советую вам убедиться, что робот обезврежен. Теперь нам нежелательно лишиться вас. 
— Да, нежелательно, — согласился Настойч. — Я сейчас же займусь этим вопросом. 
Он захватил все необходимое и поспешил в туннели. Кроты, которым он объяснил положение вещей, проводили его к расселине. Оснащенный паяльной лампой, ножовкой, кувалдой и долотом, Настойч стал медленно спускаться по крутому склону расселины. 
Он быстро отыскал на дне место падения робота. Там, между двумя валунами, торчала цельная металлическая рука, вырванная из плечевого сустава. Чуть подальше он нашел осколки разбитого глаза-фотоэлемента и наткнулся на пустой кокон из порванных, разлохмаченных канатов. 
Самого же робота нигде не было. Настойч взобрался вверх по склону, предупредил кротов об опасности и занялся приготовлениями. 
Двенадцать дней прошло мирно. На тринадцатый вечер перепуганный крот принес Настойчу весть. В туннелях снова появился робот; он шествует темными подземными ходами, сверкая единственным уцелевшим глазом, и безошибочно пробирается по лабиринту в главный коридор. 
Подготовленные к его появлению, тэтанцы встретили его канатами, но робот уже извлек уроки из прошлого. Он увернулся от бесшумно падающих петель и напал на кротов. Шестерых он убил, а остальных обратил в бегство. 
Выслушав новости, Настойч коротко кивнул, отпустил крота и возобновил работу. Линию обороны в туннелях он уже наладил. Теперь же он разложил перед собой на столе четыре неисправных лучемета, разобранных до винтика. Работая без справочников и пособий, он пытался из четырех комплектов деталей собрать одно действующее оружие. 
Он работал до поздней ночи — тщательно проверял каждую деталь и укладывал на место в корпус. Крохотные детальки расплывались перед глазами, пальцы одеревенели и разбухли, точно сосиски. Крайне осторожно, пользуясь пинцетом и лупой, он приступил к сборке оружия. 
Внезапно раздался трубный звук — ожил приемо-передатчик. 
— Антон, — спрашивал Гаскелл, — что слышно о роботе? 
— Вот-вот явится, — ответил Настойч. 
— Этого я боялся. Послушайте, мне удалось дозвониться на завод-изготовитель. Мы крупно повздорили, но я добился разрешения вывести робота из строя и получил подробную инструкцию. 
— Спасибо, — сказал Настойч. — Говорите скорее, как это делается. 
— Необходимо следующее оборудование: источник электроэнергии, дающий ток двадцать пять ампер под напряжением двести вольт... Даст ваш генератор такой ток? 
— Даст. Продолжайте. 
— ...Медный стержень, серебряная проволока и щуп, сделанный из непроводящего материала, например из дерева. Все это монтируется в следующем... 
— Мне ни за что не успеть, — заметил Настойч, — но говорите. 
В рации что-то громко зажужжало. 
— Гаскелл! — вскричал Настойч. 
Рация молчала. Из хижины с радиоаппаратурой донесся шум — там что-то рухнуло. Затем на пороге появился робот. 
У него не было левой руки и правого глаза, но узел саморемонта залечил пораненные места. Теперь робот был тускло-черный, а на груди и боках у него проступали полоски ржавчины. 
Настойч перевел глаза на почти собранный лучемет и стал прилаживать последние детали. Робот направился к человеку. 
— Ступай, наруби дров, — распорядился Настойч самым естественным тоном, на какой был способен. 
Робот остановился, повернулся, взял топор и после некоторого колебания вышел из комнаты. 
Настойч окончил работу и стал завинчивать крышку. Робот отбросил топор и снова повернулся, раздираемый противоречивыми командами. Настойч рассчитывал, что в результате конфликта в какой-нибудь схеме расплавится предохранитель. Однако робот принял решение и устремился к Настойчу. 
Настойч навел на врага лучемет и спустил курок. Сгусток энергии остановил робота на полпути. Металлическая кожа мгновенно раскалилась докрасна. Тут лучемет опять вышел из строя. Настойч выругался, замахнулся тяжелым оружием и швырнул им в единственный глаз робота, но промахнулся. Лучемет отскочил от металлического лба. 
Оглушенный робот искал человека ощупью. Настойч увернулся от его руки и, выбежав из хижины, устремился к черному устью туннеля. Войдя туда, он бросил взгляд назад и увидел, что робот продолжает погоню. 
Настойч прошел по туннелю несколько сот метров, включил фонарик и стал поджидать робота. 
Как только Настойч убедился, что робот не уничтожен, он тщательно обдумал план действий. 
Первой мыслью, естественно, было скрыться. Но робот, способный двигаться, не отдыхая, догонит его без труда. Бесцельно петлять по лабиринту туннелей тоже не годится. Пришлось бы делать привалы, чтобы поесть, напиться и отоспаться. А роботу привалы не нужны. 
Поэтому Настойч устроил в туннелях множество ловушек и на них-то возлагал все надежды. Хоть одна да сработает. В этом он не сомневался. 
Но, даже твердя слова утешения, Настойч содрогался при мысли о множестве несчастий, которые накопил для него робот: о месяцами не заживающих переломах, трещинах ребер, вывихнутых лодыжках, о рубленых ранах, укусах, инфекционных и хронических болезнях. Все это робот вывалит на него в один прием, чтобы поскорее возобновить текущую деятельность. 
Нет, Настойчу никак не пережить этой полосы несчастий. Ловушки обязательно должны сработать! 
Вскоре послышались громовые шаги робота, а затем появился и он сам. Увидев Настойча, он заспешил к нему. 
Настойч пробежал по туннелю со скоростью спринтера, потом свернул в более узкий проход. Робот постепенно сокращал разделяющую их дистанцию. 
Добежав до характерного обнажения пород, Настойч оглянулся, чтобы прикинуть дистанцию, и дернул веревку, запрятанную в скалах. 
Кровля туннеля обвалилась, засыпав робота тоннами земли и камней. Сделай робот еще шаг вперед — и он оказался бы погребенным. 
Однако, мгновенно оценив ситуацию, он вихрем отпрянул назад. Его запорошило землей, мелкие камешки забарабанили по голове и плечам. Но основная масса породы миновала его. 
Когда упала последняя песчинка, робот перелез через новоявленный холм и продолжил погоню. 
Настойч выбивался из сил. Неудача с ловушкой обескуражила его. Однако, напомнил он себе, впереди есть кое-что почище. Вторая ловушка наверняка прикончит несносную машину. 
Они бежали по извилистому туннелю, где путь освещался лишь редкими вспышками фонарика Настойча. Робот снова догонял человека. Настойч выбежал на прямой участок и ускорил бег. 
Он пересек клочок земли, который ничем не отличался от всякого другого. Но, как только туда, громыхая, ступил робот, земля расступилась. Настойч все тщательно рассчитал. Ловушка, выдерживающая его вес, тотчас рухнула под тяжестью робота. 
Робот замахал рукой, ища, за что бы ухватиться. Между пальцами у него заструилась земля, и он соскользнул в капкан, который смастерил Настойч, конусообразную яму, стенки которой сходились книзу наподобие гигантской воронки, где робот должен был заклиниться на веки вечные. 
Однако робот широко растопырил ноги, раздвинув их почти под прямым углом к туловищу. Суставы его затрещали — с таким усилием вонзил он пятки в пологие стенки ямы; под его тяжестью со стенок посыпалась земля, но они выдержали. Роботу удалось притормозить, не долетев до дна. 
Рукой робот выдолбил в земле глубокие упоры. Он вытащил одну ногу, нащупал упор, поставил ее туда, потом вытащил другую ногу. Медленно, но верно робот выбирался из плена, и Настойч снова пустился бегом. 
Теперь он дышал тяжело и прерывисто, а в боку у него кололо. Робот бежал быстрее, чем раньше, и Настойчу стоило немалых усилий оставаться впереди. 
Как он рассчитывал на эти две ловушки! Теперь осталась только одна. Очень хорошая, но связана с риском. 
Головокружение все усиливалось, но Настойч заставил себя сосредоточиться. Когда остается последняя ловушка, надо учитывать каждую мелочь. Он миновал камень с белой пометкой и выключил фонарик. Тут он сбавил скорость и, отсчитывая шаги, дождался, пока робот не очутился прямо у него за спиной и едва не сгреб его пятерней за шиворот. 
Восемнадцать... девятнадцать... двадцать! На двадцатом шаге Настойч нырнул головой во мрак. Несколько секунд он, казалось, парил в воздухе. Потом упал в воду, нырнул на небольшой глубине, выплыл на поверхность и стал выжидать. 
Робот зашел слишком далеко, чтобы остановиться. С оглушительным всплеском он угодил в подземное озеро, яростно захлопал руками и ногами, поднимая тучи брызг, и наконец с бульканьем скрылся под водою. 
Услыхав это бульканье, Настойч поплыл к другому берегу, благополучно добрался до него и вылез из ледяной воды. Несколько секунд он дрожал на скалах, облепленных илом. Потом заставил себя ползти на четвереньках дальше по берегу, к тайнику, где он припас дрова, спички, виски, одеяла и сухую одежду. 
Еще несколько часов Настойч сушился, переодевался и разводил костер. Он поел, напился и стал разглядывать неподвижную гладь подземного озера. Задолго до сегодняшних приключений он измерил его глубину с помощью тридцатиметрового лота и не достиг дна. Быть может, это озеро бездонное. А скорее всего, из него берет начало подземная река с быстрым течением, которое унесет робота далеко, на долгие недели, даже месяцы. Или... 
Он услышал тихий плеск и направил в ту сторону луч фонарика. Из воды высунулась голова робота, за нею показались плечи и торс. 
Очевидно, озеро не было бездонным. Должно быть, робот пересек его по дну и вскарабкался на крутой берег. 
Робот стал взбираться вверх по илистым скалам. Настойч устало поднялся на ноги и бросился бежать. 
Последняя ловушка тоже оказалась бесполезной, и робот теперь надвигался на него, чтобы умертвить. Настойч мчался к выходу из туннеля. Ему хотелось погибнуть при свете солнца. 
Передвигаясь рысцой, Настойч вывел робота из туннеля на крутой склон горы. Дыхание жгло ему глотку, мускулы живота напряглись до боли. Он бежал, прикрыв глаза, голова кружилась от изнеможения. 
Ловушка не помогла. Как это он раньше не понял, что они наверняка не помогут? Робот — часть его самого, его невроз, который хочет его доконать. Может ли человек перемудрить самую мудреную часть самого себя? Правая рука всегда узнает, что творит левая, и даже самые хитроумные уловки лишь ненадолго обманывают искуснейшего из обманщиков. 
"Не с того конца я Взялся за дело, — думал Настойч, когда лез вверх по склону. — Обман к свободе не приведет. Надо..." 
Робот чуть не ухватил его за ногу, грубо напомнив о разнице между теоретическими и практическими познаниями. Настойч рванулся вперед и принялся бомбардировать его камнями. Отмахнувшись от них, как от мух, робот полез дальше по склону. 
Настойч срезал угол по почти отвесной скале. Свободы обманом не добьешься, твердил он себе. Обман непременно подведет. Выход — в перемене! Выход — в покорении, но не робота, а того, что олицетворяет робот. 
Самого себя! 
Он был в полубреду, мысли текли бесконтрольно. Он убеждал себя-, если побороть ощущения сходства с роботом, то робот явно перестанет быть его, Настойча, неврозом! Он превратится в обыкновенный невроз и потеряет власть над Настойчем. 
Нужен сущий пустяк: исцелиться от невроза (пусть хоть на десять минут) — и робот не причинит ему вреда! 
Отхлынула усталость, и Настойча переполнила необычная опьяняющая самоуверенность. Он дерзко пробежал по хаотическому нагромождению камней подходящему местечку для того, чтобы вывихнуть лодыжку или сломать ногу. Годом, даже месяцем раньше с ним бы здесь непременно что-нибудь произошло. Однако, переродившийся Настойч, уподобясь полубогу, легко перемахнул через огромные камни. 
Робот, однорукий и одноглазый, упрямо принял несчастье на себя. Он зацепился за что-то и во весь рост растянулся на острых камнях. Когда робот, поднявшись, снова пустился в погоню за Настойчем, он заметно хромал. 
Окрыленный успехом, но предельно настороженный, Настойч уперся в гранитную стену и прыгнул на выступ — едва заметную серую тень. На какую-то страшную долю секунды он повис в воздухе, но тут, когда пальцы его чуть не соскользнули со стены, он нащупал ногой опору. Не колеблясь, он подтянулся на руках и спрыгнул по другую сторону стены. 
За ним, громко скрипя суставами, последовал робот. Он повредил себе палец — раньше нечто подобное случилось бы с Настойчем. 
Настойч перескакивал с валуна на валун. Робот, то и дело скользя и оступаясь, приближался. Настойчу все было безразлично. Ему пришло в голову, что свойственная ему склонность к несчастным случаям подготовила его к этому решающему мигу. Теперь наступил отлив. Наконец-то Настойч стал тем, к чему его предназначала природа, — он приобрел иммунитет к несчастным случаям! 
Робот пополз за ним по сверкающей поверхности белого камня. Опьяненный крайней уверенностью в своих силах, Настойч столкнул вниз несколько валунов и закричал во все горло, чтобы вызвать обвал. 
Камни зашевелились, а над собой он услышал глухой грохот. Настойч укрылся за валуном, избежав простертой ручищи робота, и обнаружил, что дальше отступать некуда. 
Он оказался в низенькой и неглубокой пещерке. Перед ним, загородив вход, вырос робот и отвел назад свой железный кулак. 
При виде бедного, неуклюжего робота, подверженного несчастным случаям, Настойч разразился хохотом. Но тут робот выбросил вперед кулак, вложив в удар всю свою силу. 
Настойч увернулся, но в этом не было нужды. Неуклюжий робот и так промазал по меньшей мере на сантиметр. Как раз такой ошибки и следовало ждать от нелепого создания, раба нелепых несчастных случаев. 
Сила отдачи отбросила робота, он пошатнулся. Отчаянно стараясь удержать равновесие, он балансировал на краю скалы. Всякому нормальному человеку или роботу это удалось бы. Но не рабу несчастных случаев. Он упал ничком, разбив при падении единственный глаз, и покатился по склону. 
Настойч выглянул было из пещеры, чтобы подтолкнуть падающего, но тотчас поспешно забился в самый дальний угол. Вместо него дело сделал обвал — он покатил быстро уменьшающееся черное пятно по пыльно-белому склону горы и забросал тоннами камней. 
Настойч, усмехаясь, наблюдал за происходящим. Потом стал спрашивать себя, что он, собственно говоря, здесь делает. 
Тут-то его и начала бить дрожь. 
Спустя несколько месяцев Настойч стоял у сходней колонистского судна "Кучулэйн" и смотрел, как на зимнюю, залитую солнцем Тэту высаживаются колонисты. Среди них были люди самые различные. 
Все они отправились на Тэту, чтобы начать новую жизнь. Каждый был кому-то дорог, по крайней мере самому себе, и каждый заслуживал какого-то шанса на жизнь независимо от степени своей жизнеспособности. Не кто иной, как он, Антон Настойч, разведал для этих людей минимальные возможности существования на Тэте и в какой-то степени вселил надежду в самых неспособных — в неумеек, которым тоже хочется жить. 
Он отвернулся от потока первых поселенцев и по служебной лестнице поднялся на судно. В конце концов он вошел в каюту Гаскелла. 
— Ну что, Антон, — спросил Гаскелл, — как они вам показались? 
— По-моему, хорошие ребята, — ответил Настойч. 
— Вы правы. Эти люди считают вас отцом-основателем, Антон. Вы им нужны. Останетесь? Настойч сказал: 
— Я считаю Тэту своим домом. 
— Значит, решено. Я только... 
— Погодите, — прервал его Настойч. — Я еще не кончил. Я считаю Тэту своим домом. Я хочу здесь осесть, жениться, завести детишек. Но не сразу. 
— Что такое? 
— Мне здорово пришлось по душе освоение планет, — пояснил Настойч. Хотелось бы еще поосваивать. Одну-две планетки. Потом я вернусь на Тэту. 
— Этого я не ожидал, — с несчастным видом пробормотал Гаскелл. 
— А что тут такого? 
— Ничего. Но боюсь, что нам уже не удастся привлечь вас в качестве освоителя, Антон. 
— Почему? 
— Вы ведь знаете наши требования. Застолбить планету под будущую колонию должен минимально жизнеспособный человек. Как ни напрягай фантазию, вас уже никак не назовешь минимально жизнеспособным. 
— Но ведь я такой же, как всегда! — возразил Настойч. — Да, на этой планете я исправился. Но вы же этого ожидали и навязали мне робота, который все компенсировал. А кончилось тем... 
— Да, чем же кончилось? 
— Что ж, кончилось тем, что я как-то увлекся. Наверное, пьян был. Не представляю, как я мог такое натворить. 
— Но ведь натворили же! 
— Да. Но постоите! Пусть так, но ведь я еле в живых остался после опыта — всего этого опыта на Тэте. Еле-еле! Разве это не доказывает, что я по-прежнему минимально жизнеспособен? 
Гаскелл поджал губы и задумался. 
— Антон, вы почти убедили меня. Но боюсь, что вы просто играете словами. Честно говоря, я больше не могу считать вас человекоминимумом. Боюсь, придется вам смириться со своим жребием на Тэте. 
Настойч сник. Он устало кивнул, пожал Гаскеллу руку и повернулся к двери. 
Поворачиваясь, он задел рукавом чернильный прибор и смахнул его со стола. 
Настойч кинулся его поднимать и грохнулся головой о стол. Весь забрызганный чернилами, он помедлил, зацепился за стул, упал. 
— Антон, — нахмурился Гаскелл, — что за представление? 
— Да нет же, — сказал Антон, — это не представление, черт возьми! 
— Гм. Любопытно. Ну, вот что, Антон, не хочу вас слишком обнадеживать, но возможно — учтите, не наверняка, только возможно... 
Гаскелл пристально поглядел на разрумянившееся лицо Настойча и разразился смехом. 
— Ну и пройдоха же вы, Антон! Чуть не одурачили меня! А теперь, будьте добры, проваливайте отсюда и ступайте к колонистам. Они воздвигнут статую в вашу честь и, наверное, хотят, чтобы вы присутствовали на открытии. 
Пристыженный, но невольно ухмыляющийся Антон Настойч ушел навстречу своей новой судьбе. 

Дипломатическая неприкосновенность

— Заходите, джентльмены, не стесняйтесь, — произнес посол, приглашая их в особые апартаменты, предоставленные Государственным департаментом. Садитесь, пожалуйста.
Полковник Серси уселся на стул, пытаясь оценить персону, по милости которой весь Вашингтон стоял на ушах. Вид у посла был вовсе не угрожающий. Роста среднего, сложения изящного, одет в строгий коричневый твидовый костюм (подарок Государственного департамента). Лицо одухотворенное, с тонкими чертами.
«Человек как человек», — подумал Серси, сверля пришельца взглядом бесцветных и бесстрастных глаз.
— Чем могу служить? — с улыбкой спросил посол.
— Президент поручил мне вести ваше дело, — ответил Серси. — Я ознакомился с отчетом профессора Даррига. — Он кивнул в сторону своего спутника. — Но хотелось бы узнать все из первоисточника.
— Конечно, — согласился пришелец и закурил сигарету. По-видимому, просьба доставила ему искреннее удовольствие.
«Любопытно, — подумал Серси, — ведь прошла неделя, как посол приземлился, и ведущие ученые страны успели вымотать из него душу».
Но когда припекло по-настоящему, напомнил себе Серси, они призвали на подмогу военных. Он откинулся на спинку стула, небрежно сунув руки в карманы. Его правая рука лежала на рукоятке крупнокалиберного пистолета со снятым предохранителем.
— Я прибыл, — заговорил пришелец, — как полномочный посол, представитель империи, охватывающей половину Галактики. Я привез вам привет от своего народа и предложение вступить в наше сообщество.
— Понятно, — ответил Серси. — Кое у кого из ученых сложилось впечатление, что это не предложение, а требование.
— Вступите, можете не сомневаться, — заверил посол, выпуская дым через ноздри.
Серси заметил, как сидящий рядом с ним Дарриг напрягся и прикусил губу. Полковник переместил пистолет в кармане — теперь его можно было легко выхватить.
— Как вы нас разыскали? — осведомился Серси.
— Каждого из полномочных послов прикрепляют к неисследованному участку космоса, — объяснил пришелец. — Мы обшариваем каждую звездную систему этого участка в поисках планет, а каждую планету — в поисках разумной жизни. Как известно, разумная жизнь в Галактике — большая редкость.
Серси кивнул, хотя до сих пор это было ему неизвестно.
— Найдя планету, населенную разумными существами, мы на ней высаживаемся, как это сделал я, и подготавливаем ее обитателей к участию в нашем содружестве.
— А как ваш народ догадается, что вы обнаружили разумную жизнь? поинтересовался Серси.
— В организм каждого посла вмонтировано передающее устройство, ответил пришелец. — Оно включается, как только мы попадаем на населенную планету. В космос начинает непрерывно поступать сигнал, который можно принять на расстоянии до нескольких тысяч световых лет. Вспомогательные группы постоянно дежурят вблизи границ зоны приема. Как только сигнал принят, на планету снаряжают отряд колонизаторов. — Он аккуратно стряхнул пепел в пепельницу. — У этого метода есть явные преимущества по сравнению с засылкой комплексного отряда из разведчиков и колонизаторов. Отпадает необходимость бросать слишком мощные силы на бесплодный поиск, который может затянуться на десятки лет.
— Конечно. — Лицо Серси оставалось бесстрастным. — Расскажите подробнее о самом сигнале.
— Подробности вам ни к чему. Методами земной техники сигнал невозможно уловить и, следовательно, заглушить. Пока я жив, передача ведется непрерывно.
Дарриг порывисто вздохнул и покосился на Серси.
— Но если вы прекратите передачу, а сигнал еще не будет перехвачен, то нашу планету никогда не отыщут.
— Не отыщут, пока снова не обследуют ваш сектор, — согласился дипломат.
— Прекрасно. Как полномочный представитель президента США, прошу вас прекратить передачу. Мы не желаем входить в состав вашей империи.
— Мне очень жаль. — Посол пожал плечами. («Интересно, — подумал Серси, — сколько раз он уже разыгрывал эту сцену и на скольких планетах?») — Но я ничем не могу помочь.
Посол встал.
— Значит, не прекратите?
— Не могу. Как только передача сигнала начинается, я не в состоянии им управлять. — Дипломат отвернулся и подошел к окну. — Однако я подготовил для вас философский трактат. Как посол я обязан предельно смягчить психологический удар. Ознакомившись с новыми идеями, вы сразу поймете, что…
Едва посол подошел к окну, Серси выхватил пистолет. Шесть выстрелов в голову и тело посла слились в единый грохочущий взрыв. И Серси вздрогнул.
Посол исчез!
Серси переглянулся с Дарригом. Тот пробормотал что-то насчет призраков. Но тут посол столь же внезапно появился вновь.
— По-вашему, это так легко? — спросил он. — Мы, послы, волей-неволей обладаем дипломатической неприкосновенностью. — Он потрогал пальцем одну из дырочек, пробитых пулями в стене. — Если вы этого еще не поняли, скажу иначе — убить меня вы не властны. Вы не сможете даже понять принцип моей защиты.
Посол взглянул на них, и в этот момент до Серси впервые дошло, что посол здесь действительно чужак.
— Всего доброго, джентльмены, — сказал посол.
Дарриг и Серси вернулись на командный пункт. Никто и не ожидал по-настоящему, что посла удастся убить столь легко, но все же его неуязвимость потрясала.
— Полагаю, вы все видели, Мэлли? — спросил полковник Серси.
Худощавый лысеющий психиатр грустно кивнул:
— Видел и заснял на пленку.
— Интересно, в чем суть его философии? — пробормотал себе под нос Дарриг.
— Думать, что такое простое решение сработает, просто нелогично. Никакая раса не отправила бы посла с подобным предложением, всерьез надеясь на то, что посол уцелеет. Если только…
— Если что?
— Если только не снабдить посла чертовски эффективной защитой, — уныло закончил психиатр.
Серси пересек комнату и взглянул на экраны. Квартира у посла действительно была особая. Ее спешно соорудили спустя два дня после того, как он приземлился и передал приглашение. Стены квартиры обили свинцом и сталью, утыкали теле— и кинокамерами, магнитофонами и Бог знает чем еще.
Это была самая совершенная в мире камера смерти.
Посол сидел за столом. Он что-то печатал на портативной пишущей машинке, подаренной правительством США.
— Эй, Гаррисон! — крикнул Серси. — Пора приступать к плану номер два.
Из соседней комнаты, где находилась подключенная к квартире посла аппаратура, появился Гаррисон. Он методично проверил показания манометров, отрегулировал управление и поднял глаза на Серси.
— Можно? — спросил он.
— Можно, — ответил Серси, не отрывая глаз от экрана. Посол все еще печатал.
Гаррисон нажал какую-то кнопку, и из скрытых отверстий в стенах и потолке кабинета посла вырвались огненные языки.
Кабинет превратился в нечто вроде доменной печи. Серси выждал еще минуты две, затем подал знак Гаррисону, и тот нажал другую кнопку. Они впились взглядом в изображение раскаленной комнаты на экране, надеясь увидеть обугленный труп.
Посол вновь возник за столом и разочарованно посмотрел на остатки пишущей машинки. На нем самом не было даже копоти.
— Нельзя ли попросить другую машинку? — обратился он к одной из тщательно замаскированных телекамер. — Мне все-таки хочется, чтобы вы, неблагодарные ничтожества, ознакомились с моей философией.
Потом уселся в обгоревшее кресло и через секунду, по всей видимости, заснул.
— Ладно, все садитесь, — сказал Серси. — Настало время собрать военный совет.
Мэлли оседлал стул. Гаррисон, усевшись, зажег трубку и стал медленно раскуривать.
— Итак, — начал Серси, — правительство свалило все на нас. Посла надо уничтожить — тут других мнений быть не может. Ответственность за это возложена на меня. — Серси криво улыбнулся. — Вероятно, по той причине, что никто из шишек не желает отвечать за неудачу. А я выбрал вас троих себе в помощники. Мы получим все, что потребуем, любую помощь, любую консультацию. А теперь — есть идеи?
— Как насчет плана номер три? — спросил Гаррисон.
— Дойдет черед и до него, — сказал Серси. — Но, по-моему, он не подействует.
— По-моему; тоже, — согласился Дарриг. — Мы ведь даже не знаем, как он защищается от опасности.
— Вот это — первоочередная проблема. Мэлли, возьмите все данные, которыми мы располагаем, и распорядитесь ввести их в анализатор Дерихмана. Вы ведь знаете, какие сведения нужно получить? «Каковы свойства X, если Х умеет то-то и то-то?»
— Хорошо, — буркнул Мэлли и вышел, бормоча что-то о превосходстве физики над прочими науками.
— Гаррисон, — сказал Серси, — к осуществлению плана номер три все подготовлено?
— Конечно.
— Попробуем.
Пока Гаррисон возился с окончательной настройкой, Серси наблюдал за Дарригом. Пухлый коротышка-физик задумчиво уставился куда-то вдаль и что-то бормотал. Серси надеялся, что его осенит какая-нибудь идея. От Даррига он ждал многого.
Зная, что с большим количеством людей работать невозможно, Серси тщательно подобрал себе штат. Ему требовалось качество.
Именно поэтому первым избранником стал Гаррисон. Крепко сбитый, вечно хмурый конструктор славился тем, что может сконструировать что угодно, лишь бы у него было хоть смутное представление, как должна действовать эта конструкция.
Следующим в команду попал психиатр Мэлли — Серси не был уверен, что для уничтожения посла потребуются только физические действия.
Дарриг — физик-математик, но его беспокойный, пытливый ум создавал интереснейшие теории и в других областях науки. Дарриг был единственным из четверых, кто заинтересовался послом в интеллектуальном аспекте.
— Он мне напоминает Металлического Старика, — произнес наконец Дарриг.
— Это еще кто такой?
— Вы что, не слышали легенду о Металлическом Старике? Так вот, это был монстр, закованный в черную металлическую броню. С ним встретился Победитель Чудовищ — герой индейских легенд — и после многих попыток сумел убить Металлического Старика.
— Как же ему это удалось?
— Он ударил его под мышку. Там у него брони не было.
— Красота, — ухмыльнулся Серси. — Так попроси нашего посла поднять руки.
— Готово! — сообщил Гаррисон.
— Отлично. Давайте.
В комнату посла беззвучно хлынули невидимые потоки жестких гамма-лучей.
Однако подвергнуться их смертельному действию оказалось некому.
— Хватит, — немного погодя сказал Серси. — От этого околело бы стадо слонов.
Посол пять часов пробыл в невидимом состоянии, пока интенсивность радиации немного не спала. Тогда он вновь появился в комнате.
— Так я жду машинку, — напомнил он.
— Вот заключение анализатора. — Мэлли подал Серси пачку бумаг. — А вот кратко сформулированный вывод.
Серси прочитал вслух: «Простейший способ защиты от данного или любого оружия — стать тем или иным конкретным оружием».
— Превосходно, — сказал Гаррисон. — Но что это значит?
— Это значит, — ответил Дарриг, — что, когда мы угрожаем послу огнем, он сам превращается в огонь. Когда мы в него стреляем, он превращается в пулю — и так до тех пор, пока опасность не проходит, а там он возвращает себе прежнее обличье.
Дарриг взял у Серси бумаги и принялся их перелистывать.
— Гм… Интересно, существуют ли какие-либо исторические параллели? Вряд ли. — Он оторвался от бумаг. — Вывод не окончательный, но вполне убедительный. Всякий иной принцип защиты требует сначала опознать оружие, потом оценить его, а потом уже принимать контрмеры в соответствии с потенциальными возможностями оружия. У посла защита намного безопаснее и срабатывает мгновенно. Ему не приходится опознавать оружие. Скорее всего, его тело каким-то образом отождествляется с тем, что ему угрожает.
— Есть ли способ сломить такую защиту? — спросил Серси.
— Анализатор недвусмысленно указывает, что, если его вывод верен, такого способа нет, — угрюмо заметил Мэлли.
— Такой вывод можно и отбросить, — возразил Дарриг. — Возможности машины все-таки ограничены.
— Но мы до сих пор не знаем способа его остановить, — подчеркнул Мэлли. — А он продолжает передавать сигнал.
Серси на мгновение задумался.
— Свяжитесь со всеми экспертами, которых знаете. Зададим-ка послу жару. Знаю, все знаю, — добавил он, заметив сомнение на лице Даррига, — но попытаться мы обязаны.
В последующие дни смерть обрушивалась на посла во всех мыслимых формах и сочетаниях. Его пытались убить оружием, начиная с каменных топоров и кончая современными атомными гранатами, топили в кислотах, душили ядовитыми газами.
Посол философски пожимал плечами и продолжал печатать на очередной новой машинке.
Его травили бактериями: сперва возбудителями всех известных болезней, затем их мутированными разновидностями.
Посол даже не чихнул.
На нем испытали электричество, радиацию, оружие деревянное, железное, медное, бронзовое, урановое — все без исключения, перебрали любые возможности.
На после не появилось ни царапины, зато его комната выглядела так, словно в ней вот уже пятьдесят лет беспрерывно идет пьяный дебош.
Мэлли и Дарриг каждый корпели над собственными идеями. Физик лишь ненадолго отвлекся, чтобы напомнить Серси миф о Бальдуре. На Бальдура тоже нападали с самым разным оружием, но он остался неуязвим, потому что все на Земле пообещало его любить. Все, кроме омелы. И когда в него бросили веточку омелы, он умер.
Выслушав Даррига, Серси раздраженно отвернулся. Но все же велел доставить омелу — так, на всякий случай.
Она, во всяком случае, оказалась не менее эффективной, чем фугасные снаряды или лук со стрелами, и при нулевом результате хоть немного украсила изуродованную комнату.
Прошла неделя, и посла, не встретив возражений с его стороны, переселили в новую, более прочную и надежную камеру смерти. В старую никто не осмеливался войти — отпугивали микроорганизмы и высокая радиоактивность.
Посол возобновил работу за пишущей машинкой. Все предыдущие плоды его трудов или сгорели, или были разорваны в клочки, или съедены.
— Побеседуем с ним, — предложил Дарриг на другой день. Серси согласился. Все равно идеи временно иссякли.
— Заходите, джентльмены, — сказал посол так радушно, что Серси замутило. — К сожалению, мне нечем вас угостить. По досадному недосмотру меня уже десятый день не снабжают ни пищей, ни водой. Меня-то это, конечно, не волнует.
— Рад слышать, — отозвался Серси.
Глядя на посла, никто бы не догадался, что он отразил натиск всех земных средств умерщвления. Напротив, можно было подумать, что бомбежку перенесли Серси и его сотрудники.
— Ну и защита у вас, — дружелюбно произнес Мэлли.
— Рад, что вам нравится.
— Скажите, пожалуйста, а каков ее принцип? — невинно спросил Дарриг.
— Разве вы не знаете?
— Кажется, знаем. Вы становитесь тем, что вам грозит. Правда?
— Безусловно, — подтвердил посол. — Как видите, я от вас ничего не скрываю.
— Примите от нас что-нибудь в благодарность за то, что вы прекратите передачу, — предложил Серси.
— Это что же, взятка?
— Точно, — сказал Серси. — Все, что ни…
— Нет, — отрезал посол.
— Будьте благоразумны, — настаивал Гаррисон. — Вы же не хотите развязать войну, верно? Сейчас на Земле согласие между государствами против вас. Мы вооружаемся…
— Чем?
— Атомными бомбами, — ответил Мэлди. — Водородными бомбами. Мы…
— Сбросьте на меня бомбу, — прервал посол. — Она не причинит мне вреда. Почему вы думаете, что она причинит вред моему народу?
Все четверо промолчали. Об этом они как-то не подумали.
— Уровень ведения войны, — заявил посол, — истинное мерило цивилизации. Стадия первая — применение простейших орудий уничтожения. Стадия вторая овладение материей на молекулярном уровне. Сейчас вы приближаетесь к третьей стадии, хотя все еще далеки от полного контроля над атомными и субатомными силами. — Он обаятельно улыбнулся. — Мой народ идет к вершине пятой стадии.
— Это какая же стадия? — полюбопытствовал Дарриг.
— Увидите, — сказал посол. — Но, может быть, вам интересно, насколько типичны мои способности для моих соплеменников? Могу вас заверить, что они вовсе не типичны. Для того чтобы я мог справиться с работой, не превышая своих полномочий, в меня введены кое-какие ограничения, позволяющие мне совершать только пассивные действия.
— Зачем? — спросил Дарриг.
— Причины очевидны. Если под горячую руку я совершу активное действие, то сотру вашу планету в порошок.
— Неужели вы надеетесь, что мы вам поверим? — спросил Серси.
— Почему бы и нет? Или это так трудно понять? Разве вы не в состоянии поверить в то, что есть силы, о которых вы не имеете ни малейшего представления? Впрочем, у моей пассивности есть и другая причина. О ней вы уже, разумеется, догадались.
— Полагаю, вы намерены сломить наш дух, — сказал Серси.
— Совершенно верно. Впрочем, от моего признания ничего не изменится. Схема всегда одна и та же. Посол приземляется и делает предложение юной, дикой и необузданной расе вроде вашей. Ему отчаянно сопротивляются, посла упорно пытаются убить. Когда же все попытки проваливаются, туземцы обычно сильно падают духом. Так что, когда прибывает отряд колонизаторов, восприятие новых идей проходит намного быстрее. И вообще, — добавил он после короткой паузы, — обычно планеты проявляют гораздо больший интерес к предлагаемой им философии. Уверяю вас, она сильно облегчает перестройку. Он протянул посетителям стопку бумаги с машинописным текстом. — Может быть, пролистаете?
Дарриг взял у посла бумаги и сунул в карман.
— Если найдется время.
— Рекомендую полюбопытствовать, — сказал посол. — Сейчас вы уже близки к критической точке. Почему бы вам не сдаться?
— Еще рано, — невозмутимо ответил Серси.
— Не забудьте прочитать, — настойчиво напомнил посол.
Люди торопливо вышли.
— Вот что, — сказал Мэлли, когда они вернулись на командный пункт. — Мы еще не все испробовали. Пустим в ход психологию?
— Хоть черную магию, — согласился Серси. — Что вы имеете в виду?
— Насколько я понимаю, — объяснил Мэлли, — посол мгновенно реагирует на опасность. У него безотказный защитный рефлекс. Давайте прибегнем к чему-нибудь такому, на что этот рефлекс не распространяется.
— Например? — спросил Серси.
— Например, гипноз. Может, что-нибудь выведаем.
— Конечно, — сказал Серси. — Попытайтесь. Пробуйте что угодно.
В комнату посла впустили микроскопическое количество гипнотизирующего газа, и Серси с Мэлли и Дарригом уселись перед видеоэкраном. Одновременно в кресло, где сидел посол, был дан электрический импульс.
— Это чтобы отвлечь внимание, — прокомментировал Мэлли.
Посол исчез, прежде чем его поразил электрический ток, и вскоре вновь появился в кресле.
— Достаточно, — прошептал Мэлли и перекрыл клапан.
Все впились взглядом в экран. Немного погодя посол отложил книгу и уставился в пустоту.
— Как странно, — произнес он. — Альферн мертв. Добрый друг… идиотская случайность. В пути ему не повезло. Он был обречен. На его пути таилось… Но такое не часто встречается.
— Думает вслух, — прошептал Мэлли, хотя услышать его посол никак не мог. — Проговаривается. Должно быть, друг у него из головы не выходит.
— Конечно, — продолжал посол, — когда-нибудь Альферн должен был умереть. Бессмертие пока недостижимо. Но такой смертью… и нет защиты. Хаос таится… Нечто, вечно ждущее своего часа.
— Его тело еще не опознало гипнотизирующий газ как угрозу, — прошептал Мэлли.
— Впрочем, — снова заговорил посол, — закон упорядочивания держит все это в рамках, сглаживает…
Посол неожиданно вскочил и побледнел. Он явно пытался припомнить только что сказанное. Потом рассмеялся.
— Остроумно. Такую шутку вы сыграли со мной в первый и последний раз. Но, джентльмены, она вам не сослужит службы. Я и сам не знаю, чем меня можно одолеть… — Он снова рассмеялся. — Кстати, — заметил он, — команда колонизаторов теперь уже наверняка знает нужное направление. Они отыщут вас и без меня.
Посол снова уселся, чему-то улыбаясь.
— Что и требовалось доказать! — возликовал Дарриг. — Он уязвим. Погиб же от чего-то его друг Альферн.
— От чего-то в космосе, — напомнил ему Серси. — Но от чего?
— Дайте сообразить, — размышлял Дарриг вслух. — Закон упорядочивания. Это, наверное, неизвестный нам закон природы. А таилось… что там может таиться, в космосе?
— Он сказал, что колонизаторы отыщут нас в любом случае, — напомнил всем Мэлли.
— Давайте сперва покончим с главным делом, — сказал Серси. — Вполне возможно, он блефует… впрочем, вряд ли. Но избавиться от посла необходимо.
— Мне кажется, я знаю, что там таится! — воскликнул Дарриг. Потрясающе. Это может вылиться в новую космологию!
— Хорошая идея? — осведомился Серси. — Мы сможем ею воспользоваться?
— Думаю, да. Но над ней нужно поработать. Пойду-ка я к себе в отель. Мне надо полистать кое-какие книги, и желательно, чтобы в ближайшие несколько часов меня никто не тревожил.
— Хорошо, — согласился Серси. — Но в чем суть…
— Не спрашивайте, я мог и ошибиться, — сказал Дарриг. — Дайте мне возможность помозговать. И он выбежал из комнаты.
— Как по-вашему, к чему он клонит? — спросил Мэлли.
— Ума не приложу, — пожал плечами Серси. — Вот что, давайте еще попробуем эти психологические штучки.
Сперва комнату посла на несколько футов заполнили водой — не с целью утопить, а чтобы причинить максимальное неудобство.
Затем к воде добавили свет. Восемь часов подряд посла изводили световыми вспышками — то яркими, проникающими сквозь веки, то тусклыми, чтобы лишь раздражать.
Потом настала очередь звуков — скрежета, визга, скрипов, тысячекратно усиленного звука скребущих по шершавой поверхности ногтей, странных причмокиваний, вскриков и шепота.
А потом — запахи. И следом за ними — весь мыслимый арсенал способов свести человека с ума.
Посол невозмутимо спал.
— Ну вот что, — сказал Серси на следующий день, — начнем шевелить мозгами.
Голос его звучал хрипло и устало. Психологическая пытка, которая даже не вывела посла из равновесия, словно рикошетом отразилась на Серси и его команде.
— Куда, черт подери, запропастился Дарриг?
— Все продумывает свою идею, — сказал Мэлли, потирая заросший подбородок. — Говорит, вот-вот докопается до истины.
— Будем исходить из допущения, что его идея порочна, — сказал Серси. Давайте рассуждать. Например, если посол способен превратиться во что угодно, есть ли что-нибудь такое, во что он не способен превратиться?
— Хороший вопрос, — буркнул Гаррисон.
— Это вопрос об ответном действии, — сказал Серси. — Нет смысла бросать копье в человека, способного в это копье превратиться.
— А что, если сделать так, — предложил Мэлли. — Пусть он превращается во что угодно, мы поставим его в такое положение, что опасность будет грозить ему уже после превращения.
— Конкретнее, — сказал Серси.
— Предположим, ему что-то грозит. Он превращается в источник опасности. А если что-то угрожает именно этому источнику? И, в свою очередь, само находится под какой-то угрозой? Что он тогда сделает?
— А как это осуществить? — спросил Серси.
— А вот как. — Мэлли снял телефонную трубку. — Алло! Соедините с Вашингтонским зоопарком. Срочно.
Посол обернулся на звук открывающейся двери. В комнату впихнули упирающегося тигра. Дверь захлопнулась.
Тигр посмотрел на посла, посол — на тигра.
— Изобретательно, — одобрил посол.
Тигр прыгнул, точно распрямившаяся пружина, и опустился там, где только что сидел посол.
Дверь снова приоткрылась. В комнату впихнули второго тигра. Он злобно оскалился и прыгнул на первого. Оба столкнулись в воздухе.
В нескольких десятках сантиметров от них появился посол и стал наблюдать за дракой. Он посторонился, когда в дверь втолкнули льва, настороженного и готового к бою. Лев прыгнул на посла и чуть не перекувырнулся, не обнаружив добычи на месте. За неимением лучшего лев вцепился в одного из тигров.
Посол вновь очутился в кресле — он курил и спокойно смотрел, как звери рвут друг друга на куски.
Через десять минут комната стала похожа на бойню. К тому времени это зрелище послу надоело, и он улегся на постель с книжкой в руках.
— Сдаюсь, — сказал Мэлли. — Больше ничего в голову не приходит.
Серси, не отвечая, уперся взглядом в пол. Гаррисон в уголке тихо накачивался виски.
Зазвонил телефон. Серси снял трубку.
— Да?
— Раскусил! — услышал он торжествующий голос Даррига. — Послушайте, я сейчас же хватаю такси. Велите Гаррисону вызвать подручных.
— А в чем дело? — спросил Серси.
— В хаосе, который подо всем этим таится! — ответил Дарриг и бросил трубку.
Полчаса, час… Только через три часа после своего звонка на командный пункт лениво вошел Дарриг.
— Привет, — сказал он небрежно.
— К дьяволу приветы! — зарычал Серси. — Почему так долго?
— В пути я познакомился с философией посла, — ответил Дарриг. — Это шедевр.
— Поэтому вы и задержались?
— Да. Я попросил водителя проехать несколько раз вокруг парка, а сам читал.
— Оставим это. В чем же…
— Нельзя это оставить, — перебил Дарриг странным, напряженным голосом. — Боюсь, что мы заблуждались относительно пришельцев. Если они станут нашими правителями, Земля — колонией, это будет вполне разумно и справедливо. Откровенно говоря, я даже мечтаю, чтоб они скорее прилетели.
Но вид у Даррига был не столь уверенным, как слова. Его голос дрожал, со лба градом струился пот, он судорожно сжимал кулаки, словно его мучила боль.
— Это трудно объяснить, — произнес он. — Едва я начал читать, как все стало совершенно ясным. Я понял, какими мы были тупицами, пытаясь сохранить независимость в этой взаимозависимой Вселенной. Я понял… да ладно, Серси. Давайте кончим дурить и признаем посла нашим другом.
— Успокойтесь! — заорал Серси на совершенно спокойного физика. — Вы сами не знаете, что говорите.
— Странно, — пробормотал Дарриг. — Я знаю, что я думал… только теперь я так не думаю. Мне ясно, в чем ваша беда. Вы не знакомы с настоящей философией. Вы поймете меня, как только прочтете…
Он подал Серси стопку бумаг. Серси тотчас поджег их своей зажигалкой.
— Неважно, — сказал Дарриг. — Я заучил наизусть. Вы только послушайте. Аксиома первая: все разумные существа…
Серси выбросил вперед кулак, и Дарриг повалился на пол.
— Слова в тексте, видимо, подобраны так, чтобы вызывать в человеке определенную эмоциональную реакцию. Это своего рода гипноз, прокомментировал Мэлли. — Послу остается лишь приспособить слова под мышление людей, с которыми он имеет дело.
— Знаете, Мэлли, — обратился к нему Серси, — теперь все в ваших руках. Дарриг нашел разгадку — или думал, что нашел. Вам придется вытянуть ее из него.
— Задача нелегкая, — проговорил Мэлли. — У него ведь будет ощущение, что, выдав нам свою тайну, он предает правое дело.
— Как вы этого добьетесь — меня не касается, — отмахнулся Серси. — Лишь бы добились.
— Даже с риском для его жизни? — спросил Мэлли.
— Даже с риском для вашей.
— Тогда помогите отвести его в мою лабораторию, — бросил Мэлли.
В тот вечер Серси с Гаррисоном не покидали командного пункта, следя за послом. В голове Серси лихорадочно путались мысли.
Что погубило Альферна в космосе? Можно ли смоделировать это «нечто» и на Земле? Что такое «закон упорядочивания»? Как это — «хаос таится»?
И вообще, какого черта я со всем этим связался? — подумал он. Нет, подобные мысли следует давить сразу.
— Кто такой, по-вашему, посол? — спросил он Гаррисона. — Человек?
— Похож, — сонно ответил Гаррисон.
— С виду похож, а на деле не похож. Интересно, каков его настоящий облик?
Гаррисон качал головой и раскуривал трубку.
— Что он собой представляет? — не унимался Серси. — С виду человек, но преображается во что угодно. Ничем его не проймешь — адаптируется. Как вода, принимает форму любого сосуда.
— Воду можно вскипятить, — зевнул Гаррисон.
— Конечно. Вода не имеет собственной формы, так ведь? Или имеет? В чем ее внутренняя суть?
Сделав над собой усилие, Гаррисон попытался сосредоточиться на словах Серси.
— В молекулярной структуре? В матрице?
— Матрица, — повторил Серси, тоже зевая. — Должно быть, нечто вроде этого. Структура абстрактна, так?
— Так. Структуру можно наложить на что угодно. Что я только что сказал?
— Ну-ка, подумаем, — сказал Серси. — Структура. Матрица. Любая частичка тела посла способна изменяться. Но для сохранения его личности должна иметься и некая объединяющая сила. Нечто неизменное в любых обстоятельствах.
— Как тесемка, — произнес Гаррисон, не размыкая век.
— Конечно. Завяжи ее узлами, сплети в жгут, намотай на палец — она останется тесемкой.
— Да.
— Но как одолеть эту структуру? — спросил Серси. Отчего бы не поспать? К черту посла вместе с его колонизаторами, сейчас он наконец заснет…
— Проснитесь, полковник!
Серси через силу открыл глаза и посмотрел на Мэлли. Рядом самозабвенно храпел Гаррисон.
— Удалось?
— Нет, — признался Мэлли. — Философия произвела на него слишком глубокое впечатление. Правда, до конца она не подействовала. Дарриг знает, что раньше хотел уничтожить посла по достаточно веским причинам. Теперь его позиция изменилась, зато он чувствует, что предает нас. С одной стороны, он не может причинить вред послу; с другой — он не хочет причинить вред нам.
— И все же молчит?
— Боюсь, все не так просто. Знаете, если перед вами непреодолимое препятствие, которое необходимо преодолеть… кроме того, как мне кажется, философия посла повредила его разум.
— Так куда вы клоните? — Серси встал.
— Мне очень жаль, — извинился Мэлли, — но тут я ничего поделать не могу. В его сознании происходила сильнейшая борьба, и когда у него не осталось сил сражаться, он… отступил. Боюсь, он безнадежно помешался.
— Сходим к нему.
Они прошли по коридору в лабораторию Мэлли. Дарриг лежал на кушетке, уставившись куда-то немигающими остекленевшими глазами.
— Неужели нет способа его вылечить? — спросил Серси.
— Возможно, при помощи шоковой терапии, — с сомнением произнес Мэлли. Однако на это уйдет немало времени. К тому же в его сознании наверняка имеется блокировка причин, которые довели его до такого состояния.
Серси отвернулся — у него потемнело в глазах. Даже если Даррига можно вылечить, окажется слишком поздно. Сигнал посла наверняка уже принят, и пришельцы-колонизаторы направляются к Земле.
— А это что? — спросил Серси, поднимая клочок бумаги, лежащий возле руки Даррига.
— Да так, бумажка. Он все вертел ее в руках. Разве на ней что-то написано?
— «По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос — Медуза Горгона», — прочитал Серси.
— И что это значит? — спросил Мэлли.
Понятия не имею, — отозвался Серси. — Его всегда интересовала мифология.
— Похоже на бред шизофреника, — заключил психиатр.
— «По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос — Медуза Горгона», — перечитал Серси. — Не может ли быть, — спросил он у Мэлли, — что Дарриг старался навести нас на решение? Что он сам себя обманывал, тайком от себя подсказывая нам ответ.
— Возможно, — согласился Мэлли. — Безуспешный компромисс… но что же означают эти слова?
— Хаос. — Серси вспомнил, что Дарриг произносил это слово, разговаривая с ним по телефону. — Согласно древнегреческой мифологии, хаос первоначальное состояние Вселенной, не так ли? Бесформенность, породившая мир?
— Вроде того, — сказал Мэлли. — А Медуза — одна из трех сестер с жуткими физиономиями.
Еще с секунду Серси вчитывался в запись. Хаос… Медуза… И закон упорядочивания! Конечно!
— Кажется…
Серси повернулся и выбежал из лаборатории. Мэлли взглянул ему вслед, заполнил шприц и поспешил за полковником.
Серси с трудом растолкал Гаррисона.
— Надо кое-что сконструировать, — сказал он, — и срочно. Вы меня слышите?
— Конечно. — Гаррисон похлопал глазами и встал. — Но зачем такая спешка?
— Я теперь знаю, что хотел сообщить Дарриг, — ответил полковник. Идемте, я вам объясню, что от вас требуется. А вы, Мэлли, положите шприц. Я еще в своем уме. Лучше достаньте мне книгу по греческой мифологии. Да пошевеливайтесь.
В два часа ночи достать книгу по греческой мифологии — дело нелегкое. Подключив к поискам агентов ФБР, Мэлли вытащил букиниста из постели, получил книгу и заторопился назад.
У Серси были налитые кровью глаза и возбужденный вид, Гаррисон с подручными хлопотал над тремя неведомыми аппаратами. Серси выхватил у Мэлли книгу, нашел в оглавлении нужные страницы и, просмотрев их, отложил книгу в сторону.
— Великие люди были эти древние греки, — сказал он. — Теперь у нас все готово. А у вас, Гаррисон?
— Почти. — Гаррисон и десять его подручных монтировали последние детали. — Может, все-таки объясните, что вы затеяли?
— Я бы тоже хотел послушать, — ввернул Мэлли.
— Да нет здесь никаких тайн, — сказал Серси. — Просто время поджимает. Попозже все объясню. — Он встал. — А теперь разбудим посла.
Усевшись перед экранами, они приступили к делу. С потолка на постель посла молнией метнулся электрический заряд. Посол исчез.
— Теперь он стал частью электронного потока, верно? — сказал Серси.
— Так он утверждает, — откликнулся Мэлли.
— Но в этом потоке сохраняет костяк собственной структуры, — продолжал Серси. — Иначе он бы не мог вернуться в прежний облик. А теперь включим первый генератор помех.
Гаррисон включил свое творение и отослал подручных.
— Вот осциллограмма электронного потока, — сказал Серси. — Замечаете разницу? — На экране с нерегулярными промежутками змеились и таяли пики и спады кривой. — Помните, вы загипнотизировали посла? Он заговорил тогда о своем друге, погибшем в космосе.
— Верно, — кивнул Мэлли. — Друга погубила какая-то неожиданность.
— Посол проговорился еще кое о чем, — продолжал Серси. — О том, что основной закон природы — закон упорядочивания — обычно не допускает таких происшествий. У вас это с чем-нибудь ассоциируется?
— Закон упорядочивания, — медленно повторил Мэлли. — Ведь Дарриг сказал, что это неизвестный нам закон природы.
— Сказал. Но последуйте примеру Даррига и подумайте, что это для нас значит. Если в природе есть какая-то упорядочивающая тенденция, то, следовательно, есть и тенденция противоположная, препятствующая упорядочиванию. А то, что препятствует упорядочиванию, называется…
— Хаос!
— Вот что сообразил Дарриг, и вот до чего должны были додуматься мы сами. Из хаоса и возникает закон упорядочивания. Этот закон, если я все понял правильно, стремится подавить первозданный хаос, сделать все в мире закономерным.
Но кое-где есть места, где хаос все еще силен. Альферн убедился в этом на собственном опыте. Возможно, в космосе стремление к упорядочиванию слабее. Как бы то ни было, подобные места опасны до тех пор, пока над ними не поработает закон упорядочивания.
Полковник обернулся к пульту.
— Ладно, Гаррисон. Включай второй генератор. Зигзаги на экране изменили конфигурацию. Зубцы и спады затеяли бешеную бессмысленную пляску.
— Теперь проанализируем с этой точки зрения записку Даррига. Как мы знаем, хаос — основа всего. Из него появилась Вселенная. Медуза Горгона нечто такое, на что нельзя смотреть. Помните, кто взглянет на нее, тот сразу окаменеет. А Дарриг нашел родство между хаосом и тем, на что нельзя смотреть. Применительно к послу, разумеется.
— Посол не выдержит встречи с хаосом! — вскричал Мэлли.
— В том-то и дело. Посол способен на бесконечное число изменений и превращений. Но что-то основное — некая внутренняя структура — не должно изменяться, иначе от посла ничего не останется. А чтобы уничтожить нечто столь абстрактное, как структура, нам нужны условия, при которых никакая структура невозможна. Состояние хаоса.
Включили третий генератор помех. Осциллограмма стала похожа на след пьяной гусеницы.
— Идею генераторов белого шума подал Гаррисон, — сказал Серси. — Я просто спустил задание: получить электрический ток, лишенный какой бы то ни было упорядоченности. Эти генераторы применяют для глушения радиопередач. Первый изменяет все основные характеристики электрического тока. Такое у него назначение: ввести бессистемность. Второй устраняет закономерность, случайно внесенную работой первого; третий устраняет закономерности, которые могли остаться после работы двух первых. Полученный сигнал снова поступает на вход и следы всяких закономерностей систематически уничтожаются… надеюсь.
— Это аналогия хаоса? — спросил Мэлли, глядя на экран.
Бешено металась осциллограмма, завывала аппаратура. Но вот в комнате посла появилось какое-то туманное пятно. Оно колыхнулось, сжалось, расширилось…
Затем началось неописуемое. Они смогли лишь догадаться, что все предметы, оказавшиеся внутри пятна, исчезли.
— Отключить! — рявкнул Серси. Гаррисон повернул рубильник.
Пятно продолжало расти.
— Но почему мы смотрим на него без вреда для себя? — удивился Мэлли, не отрывая глаз от экрана.
— Помните щит Персея? — ответил Серси. — Он смотрел на Медузу, пользуясь щитом как зеркалом.
— Растет! — воскликнул Мэлли.
— Производственный риск, — невозмутимо произнес Серси. — Всегда существует возможность, что хаос выйдет из-под контроля. Если это случится…
Пятно перестало расти. Его края колыхнулись, подернулись рябью, пятно начало сжиматься.
— Закон упорядочивания сработал, — сказал Серси и повалился в кресло.
Как там посол? — спросил он через несколько минут.
Пятно все еще колыхалось. Внезапно оно исчезло. Громыхнул взрыв. Возникший вакуум вогнул внутрь стальные стены, но они выдержали. Экран погас.
— Пятно высосало в комнате весь воздух, — пояснил Серси. — Вместе с мебелью и послом.
— Он не выдержал, — сказал Мэлли. — В полностью беспорядочном состоянии не сохраняется ни одна система. Посол отправился к своему Альферну.
Мэлли нервно рассмеялся. Серси почувствовал, что вот-вот к нему присоединится, но взял себя в руки.
— Успокойтесь, ребята, — сказал он. — Дело еще не закончено.
— Как это не закончено? Ведь посол…
— От него мы избавились. Но в нашем регионе космоса шныряет флот инопланетян. Он столь силен, что водородная бомба для него не страшнее хлопушки. И они будут нас искать.
Серси встал.
— Ступайте по домам и отоспитесь. Если предчувствие меня не обманывает, завтра нам предстоит изобретать способ маскировки всей планеты.

Желания Силверсмита

Незнакомец приподнял стакан: 
— Пусть ваши выводы всегда плавно вытекают из предпосылок. 
— За это я выпью, — согласился Нельсон Силверсмит. 
Оба с серьезным видом сделали по глотку апельсинового напитка. Поток машин за окнами бара медленно полз по Восьмой стрит на восток, где ему предстояло столь же медленно кружиться в Саргассовом море Вашингтон-сквера. Силверсмит прожевал кусочек сосиски, политый острым соусом. 
— Полагаю, вы приняли меня за чокнутого? — поинтересовался незнакомец. 
— Я ничего не предполагаю, — пожал плечами Силверсмит. 
— Хорошо сказано. Меня зовут Теренс Магджинн. Пропустим вместе по стаканчику? 
— Не откажусь, — согласился Силверсмит. Минут через двадцать они уже сидели на покрытой обшарпанным красным пластиком скамье в закусочной Джо Манджера и обменивались приходящими в голову философскими откровениями, как и полагается незнакомцам, разговорившимся теплым октябрьским деньком в районе Гринвич-Виллидж — невысокий плотный краснолицый Магджинн в ворсистом твидовом пиджаке и долговязый тридцатидвухлетний Силверсмит со скорбным лицом и длинными нервными пальцами. 
— Знаете, — внезапно сказал Магджинн, — довольно ходить вокруг да около. У меня к вам предложение. 
— Так выкладывайте, — с апломбом потребовал Силверсмит. 
— Дело вот в чем. Я руковожу некой организацией.. для вас она должна остаться безымянной. Всем новым клиентам мы делаем интересное предложение. Вы получаете право на три совершенно бесплатных заказа — без всяких обязательств с вашей стороны. Назовите три пожелания, и я их выполню — если они в пределах моих возможностей. 
— А что от меня потребуется взамен? 
— Абсолютно ничего. Вы просто получите то, что хотите. 
— Три заказа, — задумчиво произнес Силверсмит. — Вы подразумеваете три желания? 
— Да, можете назвать и так. 
— Тех, кто выполняет любые желания, называют волшебниками. 
— Я не волшебник, — твердо заявил Магджинн. 
— Но вы исполняете желания? 
— Да. Я самый нормальный человек, исполняющий желания 
— А я, — заметил Силверсмит, — нормальный человек, эти желания высказывающий Что ж, тогда мое первое желание таково: я хочу классную стереосистему с четырьмя колонками в комплекте с магнитофоном и всем прочим. 
— У вас крепкие нервы, — произнес Магджинн. 
— А вы ждали от меня удивления? 
— Я ожидал сомнений, тревоги, сопротивления. Подобные предложения обычно воспринимаются с подозрительностью. 
— Единственное, чему я научился в Нью-Йоркском университете, — сообщил Силверсмит, — так это сознательно подавлять недоверие. И многие соглашались на ваше предложение? 
— Вы у меня первый за долгое время. Люди попросту не верят, что их не обманывают. 
— В век физики Гейдельберга недоверие — не самая лучшая реакция. С того дня, когда я прочитал в "Сайнтифик америкен", что позитрон есть не что иное, как электрон, путешествующий во времени в обратном направлении, я без труда верю во что угодно. 
— Надо будет запомнить ваши слова и включить их в нашу рекламу. А теперь дайте мне ваш адрес. Я с вами свяжусь. 
Три дня спустя Магджинн позвонил в дверь квартирки Силверсмита на Перри-стрит (пятый этаж без лифта). Он сгибался под тяжестью большого упаковочного ящика и был весь мокрый от пота. Его твидовый пиджак вонял перетрудившимся верблюдом. 
— Ну и денек! — выдохнул он. — Обегал весь Лонг-Айленд, пока не отыскал для вас подходящий аппарат. Куда поставить? 
— Да хоть сюда. А как насчет магнитофона? 
— Занесу сегодня, только попозже. Вы уже обдумали второе желание? 
— "Феррари". Красный. 
— Слышу — значит повинуюсь. Кстати, все это не показалось вам чем-то фантастическим? 
— Подобными штучками занимается феноменология. Или, как говорят буддисты, "мир таков, какой он есть". Вы сможете достать мне не очень устаревшую модель? 
— Полагаю, сумею раздобыть совсем новую. С турбонаддувом и приборной панелью из настоящего каштана. 
— Гм, теперь меня начинаете удивлять вы, — заметил Силверсмит. — Но где я стану держать машину? 
— Это уж ваши проблемы. Скоро увидимся. Силверсмит рассеянно махнул ему вслед и принялся распаковывать ящик. 
Выполняя третье желание Силверсмита, Магджинн отыскал ему просторную трехкомнатную меблированную квартиру в Пэтчен-Плейс всего за сто два доллара в месяц. После чего пообещал выполнить еще пять желаний в качестве премии. 
— Вы и в самом деле их выполните? — не поверил Силверсмит. — У вашей компании не начнутся проблемы? 
— На этот счет не волнуйтесь. Знаете, ваши желания весьма хороши. У вас запросы крупные, но без излишеств; они становятся для нас вызовом, но не повергают в изумление. Некоторые попросту перегибают палку — требуют дворцы, рабов и гаремы из претенденток на звание "Мисс Америка". 
— Полагаю, такие желания высказывать бессмысленно, — осторожно произнес Силверсмит. 
— Почему же, я смогу выполнить и их, но они только навлекут неприятности на пожелавшего. Представьте сами — выстроишь какому-нибудь придурку копию царского летнего дворца на десятиакровом участке неподалеку от Нью-Йорка, и на него тут же саранчой слетаются налоговые инспекторы. Обычно парню бывает весьма трудно объяснить, как он ухитрился накопить на такие хоромы, работая младшим клерком за сто двадцать пять долларов в неделю. Тогда налоговые чиновники начинают делать собственные предположения. 
— Какие, например? 
— Скажем, что он один из главарей мафии и знает, где зарыт труп судьи Кратера. 
— Но они же ничего не могут доказать. 
— Возможно. Но кому захочется провести остаток жизни, исполняя главную роль в любительских фильмах ФБР? 
— Да, не очень-то приятная перспектива для ценителя уединения, согласился Силверсмит и пересмотрел кое-какие из своих планов. 
— Вы оказались хорошим клиентом, — объявил Магджинн две недели спустя. Сегодня вы получаете премию — сорокафутовую яхту с полной экипировкой. Где вы хотите на ней плавать? 
— Поставьте ее в док возле моей виллы в Нассау, — ответил Силверсмит. — Ах да, спасибо. 
— Вам еще один подарок от фирмы, — сказал Магджинн через три дня. — Десять дополнительных желаний. Как всегда, без всяких обязательств с вашей стороны. 
— С этими новыми получается уже восемнадцать неиспользованных желаний, подсчитал Силверсмит. — Может, перебросите часть другому достойному клиенту? 
— Не будьте смешным, — возразил Магджинн. — Мы вами очень довольны. 
— Во всем этом есть какая-то хитрость, верно? — спросил Силверсмит, теребя парчовый шарф. 
Разговор происходил месяц и четырнадцать желаний спустя. Силверсмит и Магджинн сидели в креслах на широкой лужайке поместья Силверсмита на французской Ривьере. Тихо играл невидимый струнный квартет. Силверсмит потягивал "Негрони". Магджинн, всклокоченный более обычного, большими глотками поглощал виски с содовой. 
— Что ж, если желаете, можете назвать тайный смысл происходящего и хитростью, — признал Магджинн. — Но это совсем не то, что вы думаете. 
— А что же? 
— Сами знаете, что я не могу вам ничего сказать. 
— Может, все кончится тем, что я потеряю душу и попаду в ад? 
Магджинн расхохотался: 
— Уж этого вам следует опасаться меньше всего. А теперь прошу меня извинить. У меня назначена встреча в Дамаске — нужно оценить заказанного вами арабского жеребца. Кстати, на этой неделе вам предоставлено еще пять премиальных желаний. 
Два месяца спустя Силверсмит, отпустив танцовщиц, лежал в одиночестве на кровати императорских размеров в своих римских восемнадцатикомнатных апартаментах и предавался унылым размышлениям. У него в запасе имелось еще двадцать семь желаний, но пожелать еще хоть что-нибудь он был просто не в силах. И, следовательно, не ощущал себя счастливым. 
Силверсмит вздохнул и протянул руку к стакану с сельтерской, постоянно стоявшему рядом с кроватью на ночном столике. Стакан оказался пуст. 
— Десять слуг, а не могут вовремя наполнить стакан, — процедил он. 
Поднявшись, он прошел по комнате и нажал кнопку звонка, затем вновь улегся на кровать и засек время. Его "Ролекс" в корпусе из цельного куска янтаря отсчитал три минуты тридцать восемь секунд, прежде чем в комнату торопливо вошел второй помощник дворецкого. 
Силверсмит указал на стакан. Глаза слуги выпучились, челюсть отвисла. 
— Пустой! — воскликнул он. — Но ведь я особо приказывал помощнице горничной, чтобы.. 
— Меня не интересуют оправдания, — оборвал его Силверсмит. — Или кое-кто сейчас поторопится, или полетят чьи-то головы. 
— Да, сэр! — выдохнул слуга. Он подбежал к вмонтированному в стену рядом с кроватью холодильнику, открыл его и достал бутылку с сельтерской. Поставил бутылку на поднос, взял снежно-белое льняное полотенце, сложил его вдоль и повесил на руку. Выбрал в холодильнике охлажденный стакан, проверил, чистый ли, заменил на другой и вытер ободок полотенцем. 
— Да пошевеливайся же, — не выдержал Силверсмит. 
Слуга торопливо обернул бутылку полотенцем и наполнил стакан сельтерской, причем столь умело, что не пролил ни капли. Поставив бутылку обратно в холодильник, он подал стакан Силверсмиту. На все процедуры ушло двенадцать минут и сорок три секунды. 
Силверсмит лежал, потягивая сельтерскую, и мрачно размышлял о невозможности счастья и иллюзорности удовлетворения. Хотя к его услугам была вся роскошь мира — или именно из-за этого, — он уже несколько недель маялся от скуки. Ему казалась чертовски несправедливой ситуация, когда человек может получить что угодно, но не в состоянии наслаждаться тем, что имеет. 
Если разобраться как следует, то жизнь сводится к разочарованиям, и даже лучшее, что она может предложить, на поверку оказывается недостаточно хорошим. Жареная утка, к примеру, была не столь хрустящей, как ему обещали, а вода в бассейне вечно или чуть теплее, или чуть холоднее, чем следует. 
Каким тщетным оказался поиск качества! За десять долларов можно купить неплохую отбивную, за сто долларов — роскошное блюдо в ресторане, а за тысячу — килограмм "говядины из Кобе", приготовленной из коровы, которой при жизни делали массаж особо посвященные девственницы, а заодно и классного повара, чтобы эту говядину приготовить. И мясо действительно будет очень вкусным. Но не настолько, чтобы выкладывать за него тысячу. Чем больше ты платишь, тем все меньшими шажками приближаешься к той квинтэссенции говядины, которой господь угощает ангелов на ежегодном банкете для персонала. 
Или женщины. Силверсмит обладал некоторыми из самых очаровательных существ, которых только могла предоставить планета, как по одной, так и группами. Но даже этот опыт, как выяснилось, не стоил занесения в мемуары. По мере того как Магджинн поставил на поток снабжение его пикантно костюмированной плотью, аппетит Силверсмита начал быстро слабеть, а удар током от прикосновения к коже незнакомой женщины сменился шершавостью наждачной бумаги, когда все новые и новые красотки (каждая с охапкой расхваливающих ее газетных вырезок) припадали к постепенно грубеющей шкуре Силверсмита. 
Он пропустил через свои апартаменты эквивалент нескольких гаремов, но все эти бесчисленные женщины оставили после себя столь же бледные воспоминания, что и съеденные в детстве порции мороженого. Хоть как-то вспоминалась разве что "Мисс Вселенная", каштановые волосы которой еще сохранили запах судейских сигар, да непрерывно жующая резинку инструкторша по подводному плаванию из Джорджии, затянутая в возбуждающий черный резиновый гидрокостюм и выдувавшая розовый пузырь в момент всех моментов. Но все остальные превратились в его памяти в мешанину потных бедер, колышущихся грудей, нарисованных улыбок, фальшивых стонов и наигранной томности, и все это на фоне равномерного ритма древнейшего гимнастического упражнения. 
Лучшими из всех оказались три камбоджийские храмовые танцовщицы, смуглые ясноглазые создания — сплошные сияющие глаза и развевающиеся черные волосы, гибкие тонкие конечности и твердые груди-персики. Но даже они не отвлекли его надолго. Впрочем, он пока оставил их при себе, чтобы играть по вечерам вчетвером в бридж. 
Силверсмит сделал очередной глоток сельтерской и обнаружил, что стакан пуст. Он неохотно встал и побрел к звонку. Поднес к кнопке палец и... 
И в этот момент озарение вспыхнуло в его голове миллионоваттной лампой. 
Он понял, что ему следует сделать. 
Магджинну потребовалось десять дней, чтобы разыскать Силверсмита в захудалом отеле на углу Десятой авеню и Сорок первой улицы. Постучав, он вошел в грязноватую комнатку с обитыми жестью стенами, выкрашенными в ядовито-зеленый цвет. Вонь сотен распыленных порций инсектицида смешивалась с запахом тысяч поколений тараканов. Силверсмит сидел на железной койке, покрытой оливковым одеялом, и корпел над кроссвордом. Увидев Магджинна, он радостно кивнул. 
— Прекрасно, — сказал Магджинн. — Если вы уже покончили с прозябанием в трущобах, у меня для вас охапка новостей — желания сорок третье и сорок четвертое плюс та часть сорок пятого, какую я успел организовать. Вам осталось сообщить, в какой из ваших домов все это доставить. 
— Я ничего не хочу, — ответил Силверсмит. 
— Как не хотите? 
— Не хочу. 
Магджинн закурил сигару. Некоторое время он задумчиво пускал дым, потом сказал: 
— Неужели передо мной тот самый Силверсмит — знаменитый аскет, всем известный стоик, таоистский философ, живой Будда? Равнодушие к мирским сокровищам — это новый фокус, верно, Силверсмит? Поверьте мне, дорогой, вам от этого не избавиться. Вами сейчас овладело типичное разочарование богатого человека, которое протянется пару недель или месяцев, как это обычно бывает. Но рано или поздно настанет день, когда неочищенный рис покажется особенно гадким на вкус, а холщовая рубаха станет натирать вашу экзему сильнее обычного. За сим последует быстрое переосмысление, и не успеете вы опомниться, как уже будете вкушать яйца "Бенедикт" в ресторане у Сарди и рассказывать друзьям, какой богатый опыт вы приобрели. 
— Возможно, вы правы, — отозвался Силверсмит. 
— Так стоит ли заставлять меня опекать вас, как младенца? Вы просто-напросто в слишком быстром темпе предавались наслаждениям, вот ваши синапсы и потеряли чувствительность. Вам необходим отдых. Позвольте порекомендовать весьма симпатичный курорт для избранных на южном склоне Килиманджаро... 
— Нет. 
— Может быть, нечто более духовное? Я знаю одного гуру... 
-Нет. 
— Вы начинаете меня раздражать. Более того, вы меня злите. Силверсмит, чего вы хотите? 
— Счастья. Но теперь я понял, что не могу быть счастлив, владея вещами. 
— Значит, теперь вы предпочитаете нищету? 
— Нет. Я не могу стать счастливым, не имея ничего. 
— Гм. Получается, что других вариантов нет. 
— Как мне кажется, есть третья возможность, — сказал Силверсмит. — Не знаю, что вы о ней думаете. 
— Вот как? И какова же она? 
— Хочу стать одним из вашей команды. Магджинн опустился на койку: 
— Вы хотите присоединиться к нам? 
— Да. Мне все равно, кто вы. Хочу стать одним из вас. 
— И что вас подтолкнуло к такому решению? 
— Я заметил, что вы счастливее меня. Не знаю, какими махинациями вы занимаетесь, Магджинн, но у меня есть кое-какие предположения об организации, на которую вы работаете. И все равно я хочу присоединиться к вам. 
— И ради этого вы согласны отказаться от оставшихся желаний и всего прочего? 
— От чего угодно. Только примите меня. 
— Хорошо. Считайте, что вы приняты. 
— В самом деле? Здорово. И чью жизнь мы теперь начнем завязывать узлом? 
— О нет, мы вовсе не та организация, — улыбнулся Магджинн. — Люди иногда нас путают, хотя не могу представить почему. Но да будет так: вы только что пожертвовали ради нас всеми своими земными богатствами, Силверсмит, и сделали это, не ожидая награды, а лишь ради простого желания служить другим. Мы ценим ваш поступок. Силверсмит, добро пожаловать на небеса. 
Их окутало розовое облако, сквозь которое Силверсмит разглядел огромные серебряные врата, инкрустированные перламутром. 
— Эй! — воскликнул он. — Вы затащили меня сюда хитростью! Вы надули меня, Магджинн — или как вас там на самом деле? 
— Конкурирующая организация, — ответил Магджинн, — занимается этим так давно, что и мы решили попробовать всерьез. 
Перламутровые врата распахнулись. Силверсмит увидел накрытые для китайского банкета столы. Были там и девушки, а кое-кто из гостей, кажется, покуривал травку. 
— Впрочем, я не жалуюсь, — сказал Силверсмит. 

Застывший мир

Лэниган снова увидел тот сон и, хрипло застонав, проснулся. Он сел и вперил взгляд в фиолетовую тьму, ощущая вместо лица искаженную ужасом маску. Рядом зашевелилась жена, Эстель. Лэниган и не взглянул на нее. Все еще во власти сна, он жаждал реальных доказательств существования мира. 
По комнате медленно проплыл стул и с тихим чмоканьем прилип к стене. Лэниган облегченно вздохнул. 
— Вот, выпей. 
— Не надо, все уже в порядке. 
Он полностью оправился от кошмара. Мир снова стал самим собой. 
— Тот же сон? — спросила Эстель. 
— Да... Не хочу говорить об этом. 
— Ну хорошо. Который час, милый? 
Лэниган посмотрел на часы. 
— Четверть седьмого. — Тут стрелка конвульсивно дернулась. — Нет, без пяти семь. 
— Ты сможешь уснуть? 
— Вряд ли. Пожалуй, мне лучше встать. 
— Милый, ты не думаешь что не мешало бы... 
— Я иду к нему в 12-10. 
— Прекрасно, — сказала Эстель и сонно закрыла глаза. 
Ее темно-рыжие волосы посинели. 
Лэниган выбрался из постели и оделся. Это был обычный человек, крупного сложения и ничем не примечательный, если не считать кошмара, сводившего его с ума. 
Следующие пару часов он провел на пороге, глядя, как вспыхивают на заре звезды, превращаясь в Новые. 
Позже Лэниган вышел на прогулку. И, как назло, в двух шагах от дома наткнулся на Джорджа Торштейна. Несколько месяцев назад он по неосторожности рассказал Торштейну о своем сне. Торштейн — чистосердечный, приветливый толстяк глубоко веровал в собранность, самодисциплину, практичность, здравый смысл и прочие скучные добродетели. Его прямой, трезвый подход был тогда необходим Лэнигану. Но сейчас он только раздражал. Люди типа Торштейна являются, несомненно, солью земли и опорой государства; но для Лэнигана он превратился из неудобства в ужас. 
— А, Том! Как сынишка? — приветствовал его Торштейн. 
— Отлично, — ответил Лэниган, — просто отлично. Он кивнул с приятной улыбкой и продолжал идти под курящимся зеленым небом. Но от Торштейна так легко не отделаться. 
— Том, мальчик, я тут поразмыслил над твоей проблемой, сказал Торштейн. — Я очень беспокоюсь о тебе. 
— Как это мило с твоей стороны, — отозвался Лэниган. Право, не стоит... 
— Но мне хочется! — искренне воскликнул Торштейн. — Я всегда принимаю участие в людях, Том. Всегда, сызмальства. А ведь мы с тобой друзья и соседи. 
— Это правда, — вяло пробормотал Лэниган. (Когда вам нужна помощь, самое неприятное — принимать ее). 
— Знаешь, Том, думается мне, что тебе не мешало бы хорошенько отдохнуть. 
У Торштейна на все были простые рецепты. Так как он практиковал душеврачевание без лицензии, то остерегался прописывать лекарства, которые можно купить в аптеке. 
— Сейчас я не могу позволить себе взять отпуск, — сказал Лэниган. (Небо приобрело красно-розовый оттенок; засохли три сосны; старый дуб превратился в крепенький кактус). 
Торштейн искренне рассмеялся. 
— Дружище, ты не можешь себе позволить не взять отпуск сейчас! Ты устал, взвинчен, слишком много работаешь... 
— Я всю неделю отдыхаю. 
Лэниган посмотрел на часы. Золотой корпус превратился в свинцовый, но время, похоже, они показывали точно. Почти два часа прошло с начала разговора. 
— Этого мало, — продолжал Торштейн. — Ты остался здесь, в городе. А тебе надо слиться с природой. Том, когда ты в последний раз ходил в поход? 
— В поход? Что-то не припомню, чтобы я вообще ходил в походы. 
— Вот, видишь?! Старик, тебе необходимо прочное сцепление с реальностью и прежде всего с природой. Не улицы и дома, а горы и реки. 
Лэниган снова взглянул на часы и с облегчением убедился, что они опять золотые. Он был рад — заплатив за них шестьдесят долларов... 
— Деревья и озера, — декламировал Торштейн. — Трава, растущая под ногами, высокие черные горы, марширующие по золотому небу... 
Лэниган покачал головой. 
— Я был в деревне, Джордж. Это ничего не дало. 
Торштейн упорствовал. 
— Нужно отвлечься от искусственностей. 
— Все кажется искусственным, — возразил Лэниган. Деревья или дома — какая разница? 
— Люди строят дома, — благочестиво пропел Торштейн, — но Бог создает деревья. 
У Лэнигана имелись сомнения в справедливости обоих положений, но он не собирался делиться ими с Торштейном. 
— Возможно, в этом что-то есть. Я подумаю. 
— Ты сделай. Кстати, я знаю одно местечко — как раз то, что нужно. В Мэнэ, у этого маленького озера... 
Торштейн был великим мастером бесконечных описаний. К счастью для Лэнигана, кое— что его отвлекло. Напротив загорелся дом. 
— Эй, чей это дом? — спросил Лэниган. 
— Макелби. Третий пожар за месяц. 
— Надо, наверное, вызывать пожарных. 
— Ты прав. Я сам этим займусь. Помни, что я тебе сказал про то местечко в Мэнэ. 
Он повернулся, и тут произошел забавный случай — асфальт под его ногами расплавился. Торштейн шагнул, провалился по колено и упал. 
Том ринулся ему на помощь, пока асфальт не затвердел. 
— Сильно ударился? 
— Проклятье, я, кажется, вывихнул ногу, — пробормотал Торштейн. — Ну ничего, ходить можно. 
И он заковылял сообщить о пожаре. Лэниган стоял и смотрел, полагая, что пожар этот — дело случайное и несерьезное. Через минуту, как он ожидал, пожар так же, сам по себе, погас. 
Не следует радоваться чужой беде; но Лэниган не мог не хихикать, вспоминая о вывихнутой ноге Торштейна. Даже неожиданное появление потока воды на Мэйн-стрит не испортило ему настроения. Он улыбнулся колесному пароходу, прошедшему по небу. 
Затем он вспомнил сон и снова почувствовал панику. Надо спешить к врачу. 
На этой неделе кабинет доктора Сэмпсона был маленьким и темным. Старая серая софа исчезла; на ее месте располагались два стула с кривыми спинками и кушетка. Но портрет Андретти висел на своем обычном месте на стене, и большая бесформенная пепельница была, как всегда, пуста. 
В приоткрывшейся внутренней двери появилась голова доктора Сэмпсона. 
— Привет, — сказал он. — Я мигом. 
Голова пропала. 
Сэмпсон сдержал слово. Все дела заняли у него ровно три секунды по часам Лэнигана. Еще через секунду Лэниган лежал на кожаной кушетке со свежей салфеткой под головой. 
— Ну, Том, как ваши дела? 
— Все так же. Даже хуже. 
— Сон? 
Лэниган кивнул. 
— Давайте-ка припомним его. 
— Лучше не стоит, — произнес Лэниган. — Я еще сильнее боюсь. 
Наступил момент терапевтического молчания. Затем доктор Сэмпсон сказал: 
— Вы и раньше говорили, что страшились этого сна; но никогда не объясняли почему. 
— Это звучит глупо... 
Лицо Сэмпсона было спокойным, серьезным, собранным; лицо человека, который ничего не находит глупым, который просто органически не в состоянии увидеть что— нибудь глупое. 
— Хорошо, я скажу вам, — резко начал Лэниган и замолчал. 
— Продолжайте, — подбодрил доктор Сэмпсон. 
— Видите ли, я боюсь, что когда-нибудь, каким-то образом, мир моего сна станет реальным. — Он снова замолчал и затем быстро проговорил: — Однажды я встану и окажусь в том мире. И тогда тот мир станет настоящим, а этот — сновидением. 
Лэнигану хотелось узнать, какое впечатление произвело на Сэмпсона его безумное откровение. Но по доктору ничего не было заметно. Он спокойно разжигал свою трубку тлеющим кончиком указательного пальца. Затем он задул палец и произнес: 
— Ну, продолжайте. 
— Продолжать?! Но это все! 
На розовато-лиловом ковре появилось пятно размером с монету. Оно потемнело, сгустилось и превратилось в маленькое фруктовое дерево. Сэмпсон понюхал плод и печально посмотрел на Лэнигана. 
— Вы ведь и раньше рассказывали мне о своем сне, Том. 
Лэниган кивнул. 
— Мы все обсудили, проследили его истоки, проанализировали значение... Мы поняли, мне верится, зачем вы терзаете себя этим кошмаром. И все же вы каждый раз забываете, что ваш ночной ужас — не более, чем сон, который вы сами вызвали, чтобы удовлетворить потребности своей психики. 
— Но мой ночной кошмар очень реалистичен! 
— Вовсе нет, — уверенно заявил доктор Сэмпсон. — Просто это независимая и самоподдерживающаяся иллюзия. Человеческие поступки основаны на определенных представлениях о природе мира. Подтвердите их, и его поведение становится понятным и резонным. Но изменить эти представления, эти фундаментальные аксиомы почти невозможно. Например, как вы докажете человеку, что им не управляют по секретному радио, которое слышит только он? 
— Понимаю, — пробормотал Лэниган. — И я?.. 
— Да, Том. С вами то же самое. Вы хотите, чтобы я доказал, что реален этот мир, а тот ваш ночной — вымысел. Вы откажетесь от своей фантазии, если я вам представлю необходимые доказательства. 
— Совершенно верно! 
— Но видите ли, я не могу их представить, — закончил Сэмпсон. — Природа мира очевидна, но недоказуема. 
Лэниган задумался. 
— Послушайте, доктор, я ведь не так болен, как тот парень с секретным радио? 
— Нет. Вы более разумны, более рациональны. У вас есть сомнения в реальности мира; но, к счастью, вы также сомневаетесь в состоятельности вашей иллюзии. 
— Тогда давайте попробуем, — предложил Лэниган. — Я понимаю сложность вашей задачи; но клянусь: буду принимать все, что смогу заставить себя принять. 
— Честно говоря, это не моя область, — поморщился Сэмпсон. — Здесь нужен метафизик. Не знаю, насколько я... 
— Попробуем, — взмолился Лэниган. 
— Ну хорошо, начнем... Мы воспринимаем мир через ощущения и, следовательно, при заключительном анализе должны руководствоваться их показаниями. 
Лэниган кивнул, и доктор продолжал: 
— И так, мы знаем, что предмет существует, поскольку наши чувства говорят нам о его существовании. Как проверить точность наших наблюдений? Сравнивая их с ощущениями других людей. Известно, что наши чувства не лгут, если чувства и других людей говорят о существовании данного предмета. 
— Таким образом, мир — всего лишь то, что думает о нем большинство людей, — после некоторого раздумья заключил Лэниган. 
Сэмпсон скривился. 
— Я тоже предупреждал, что сила в метафизике. Все-таки мне кажется, что это наглядный пример. 
— Да... Но доктор, а предположим все наблюдатели ошибаются? Предположим, что существует множество миров и множество реальностей. Предположим, что это всего лишь одно произвольное существование из бесконечного числа возможных. Или предположим, что сама природа реальности способна к изменению, и каким-то образом я его воспринимаю? 
Сэмпсон вздохнул и машинально пристукнул линейкой маленькую зеленую крысу, копошащуюся у него под полой пиджака. 
— Ну, вот, — промолвил он, — Я не могу опровергнуть ни одно из ваших предложений. Мне кажется, Том, что нам лучше обсудить сон целиком. 
Лэниган поморщился. 
— Я бы не хотел. У меня такое чувство... 
— Знаю, знаю, — заверил Сэмпсон, отечески улыбаясь. — Но это прояснит все раз и навсегда, разве нет? 
— Наверное, — согласился Лэниган. Он набрался смелости и выдохнул: — В общем, начинается мой сон... 
На него налетел страх. Он почувствовал неуверенность, слабость, ужас. Попытался подняться с кушетки. Нависшее лицо доктора... блеск металла... 
— Расслабьтесь... Успокойтесь... Думайте о чем-нибудь приятном... 
Затем Лэниган, или мир, или оба — отключились. 
Лэниган и (или) мир пришли в себя. Возможно, время шло, а возможно, и нет. Все, что угодно, могло случиться, а могло и не случиться. Лэниган сел и посмотрел на Сэмпсона. 
— Как вы себя чувствуете? — спросил Сэмпсон. 
— Отлично, — сказал Лэниган. — Что произошло? 
— Вам стало плохо. Ничего, все пройдет. 
Лэниган откинулся на спинку и постарался успокоится. Доктор сидел за столом и что-то писал. Лэниган с закрытыми глазами досчитал до двадцати и осторожно открыл. Сэмпсон все еще писал. 
Лэниган огляделся, насчитал на стенах пять картин. Внимательно изучил зеленый ковер и снова закрыл глаза. На этот раз он досчитал до пятидесяти. 
— Ну, может быть, теперь можете рассказать? поинтересовался Сэмпсон, откладывая ручку. 
— Нет, не сейчас, — ответил Лэниган. (Пять картин, зеленый ковер.) 
— Как хотите, — развел руками доктор. — Наше время заканчивается. Но если вы подождете в приемной... 
— Нет, спасибо, пойду домой. 
Лэниган встал, прошел по зеленому ковру к двери, оглянулся на пять картин и лучезарно улыбающегося доктора. Затем вышел через дверь в приемную, через приемную и наружую дверь в коридор к лестнице и по лестнице. 
Он шел и смотрел на деревья с зелеными листьями, колышущимися слабо и предсказуемо. Было транспортное движение — чинно, в одном направлении по одной стороне, а в другом — по другой. Было небо — неизменно голубое. 
Сон? Лэниган ущипнул себя. Щипок во сне? Он не проснулся. 
Он закричал. Воображаемый крик? Он не проснулся. 
Лэниган находился в мире своего кошмара. 
Улица на первый взгляд казалась обычной городской улицей. 
Тротуар, мостовая, машины, люди, здания, небо над головой, солнце в небе. Все в норме. Кроме того, что ничего не происходило. 
Асфальт ни разу не вскрикнул под ногами. Вот возвышается Первый национальный городской банк; он был здесь вчера, что само по себе достаточно плохо; но гораздо хуже, что он наверняка будет здесь завтра, и через неделю, и через год. Первый Национальный городской банк (основан в 1892 году) чудовищно лишен возможности превращений. Он никогда не станет надгробием, самолетом, костями доисторической живности. Он неизбежно будет оставаться строением из бетона и стали, зловеще настаивая на своей неизменности, пока его не снесут люди. 
Лэниган шел по застывшему миру под голубым небом, дразняще обещающим что-то, чего никогда не будет. Машины неумолимо соблюдали правостороннее движение, пешеходы переходили дорогу на перекрестках, показания часов в пределах нескольких минут совпадали. 
Город где-то кончался. Но Лэниган знал совершенно точно, что трава не растет под ногами; то есть, она растет, безусловно, но слишком медленно, незаметно для чувств. И горы возвышаются, черные и угрюмые, но гиганты замерли на полушаге. Они никогда не промаршируют по золотому (или багряному, или зеленому) небу. 
Сущность жизни, как-то сказал доктор Сэмпсон, изменение. Сущность смерти — неизменность. Даже у трупа есть признаки жизни, пока личинки пируют на слепом глазе, и мясные мухи сосут соки из кишечника. 
Лэниган осмотрел труп мира и убедился, что тот окончательно мертв. 
Лэниган закричал. Он кричал, пока вокруг собирались люди и глядели на него (но ничего не делали и ни во что не превращались), а потом, как и полагалось, пришел полицейский (но солнце не изменило его форму), а затем по безнадежно однообразной улице примчалась карета скорой помощи (на четырех колесах, вместо трех или двадцати пяти), и санитары доставили его в здание, оказавшееся именно там, где они ожидали, и было много разговоров между людьми, которые и оставались сами собой, в комнате с постоянно белыми стенами. 
И был вечер, и было утро, и был первый день. 

Право на смерть

Боль эта просто неописуемая, вам все равно не представить. Скажу лишь, что она была невыносимой даже под анестезией, а перенес я ее только потому, что выбирать мне не приходилось. Затем она стихла, я открыл глаза и взглянул на лица стоящих рядом браминов. Их было трое, в обычных белых хирургических халатах и марлевых масках. Сами они утверждают, что носят маски, предохраняя нас от инфекции, но каждый солдат знает правду, под масками они прячут лица. Не хотят, чтобы их опознали. 
Я был все еще по уши напичкан обезболивающими, поэтому в памяти мелькали лишь обрывки воспоминаний. 
— Долго я пробыл покойником? — спросил я. 
— Часов десять, — ответил один из браминов. 
— Как я умер? 
— Разве ты не помнишь? — удивился самый высокий из них. 
— Еще нет. 
— Тогда слушай, — сказал высокий. — Ты со своим взводом находился в траншее 2645Б-4. На рассвете вся ваша часть пошла в атаку, чтобы захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5. 
— А потом? — спросил я. 
— Ты нарвался на несколько пулеметных пуль. Тех самых, нового типа — с шоковыми головками. Теперь вспомнил? Одна попала в грудь, три в ноги. Когда тебя отыскали санитары, ты уже был мертв. 
— А траншею взяли? 
— На этот раз нет. 
— Ясно. 
Анестезия слабела, память быстро возвращалась. Я вспомнил парней из своего взвода. Вспомнил нашу траншею. В старушке 2645Б-4 я просидел больше года, и обжили мы ее как дом родной. Противник пытался ее захватить, и наша утренняя атака на самом деле была контратакой. Вспомнил, как пулеметные пули рвали меня на куски и какое я при этом испытал восхитительное облегчение. И тут я вспомнил кое-что еще... 
Я поднялся и сел. 
— Эй, погодите-ка! 
— В чем дело? 
— Я думал, через восемь часов человека уже не оживить, это предел. 
— С недавних пор мы стали искуснее, — ответил один из браминов. — Мы все время совершенствуемся, и теперь верхний предел — двенадцать часов, лишь бы мозг серьезно не повредило. 
— Что ж. радуйтесь, — буркнул я. Теперь память вернулась ко мне полностью, и я понял, что произошло. — Только со мной у вас ошибочка вышла. И немалая. 
— Что еще за претензии, солдат? — осведомился один из них Офицерские интонации ни с чем не спутаешь. 
— Посмотрите на мой личный знак. Он посмотрел. Его лоб — единственное, что не закрывала маска, — нахмурился. 
— Да, необычная ситуация, — протянул он. 
— Необычная, — согласился я. 
— Видишь ли, — пояснил он, — в траншее было полно мертвецов. Нам сказали, что все они новобранцы, по первому разу. А приказано было оживить всех. 
— И что, нельзя было сперва взглянуть на личный знак? 
— Мы устали — слишком много работы. Да и время поджимало. Мне действительно очень жаль, рядовой. Если бы я знал... 
— В гробу я видал ваши извинения. Хочу видеть генерал-инспектора. 
— Ты и в самом деле полагаешь... 
— Да, — отрезал я. — Пусть я не окопный юрист, но я сыт по горло. И у меня есть право на встречу с Г. И. 
Пока они шепотом совещались, я принялся разглядывать себя. Брамины здорово залатали мое тело. Но, конечно же, не так хорошо, как в первые годы войны. Заплаты на коже наложили довольно халтурно, да и внутри что-то зудело и свербило. К тому же правая рука оказалась на два дюйма длиннее левой — скверно срастили сустав. Но в целом поработали они неплохо. 
Брамины кончили совещаться и выдали мне форму. Я оделся. 
— С генерал-инспектором не так просто, — начал один из них. — Видишь ли... 
Стоит ли говорить, что к Г. И. я так и не попал. Меня отвели к старшему сержанту, эдакому верзиле-добряку из тех, кто умеет решить все твои проблемы, просто поговорив по душам. Только я его не просил лезть мне в душу. 
— Да брось ты дуться, рядовой, — сказал добряк сержант. — Неужто ты и в самом деле затеял склоку из-за того, что тебя оживили? 
— Так оно и есть, — подтвердил я. — По военным законам даже у простого солдата есть права. Так мне, во всяком случае, говорили. 
— Конечно, есть, — согласился сержант. 
— Я свой долг выполнил. Семнадцать лет в армии, из них восемь на передовой. Трижды убит, трижды оживлен. И все это выбито на моем личном знаке. Но мне не дали умереть. Проклятые медики меня снова оживили, а это нечестно. Хочу остаться мертвым. 
— Куда как лучше оставаться живым, — возразил сержант. — Пока ты жив, остается шанс попасть в нестроевые. Сейчас, правда, приходится долго ждать, потому что на фронте людей не хватает. Но все-таки шанс есть. 
— Знаю. Но по-моему, скорее стать покойником. 
— Знаешь, могу тебе пообещать, что месяцев через шесть... 
— Хочу остаться мертвым, — твердо заявил я. — После третьей смерти это мое законное право. 
— Разумеется, — согласился добряк сержант, улыбаясь мне товарищеской солдатской улыбкой. — Но на войне случаются и ошибки. Особенно на такой войне, как эта. — Он откинулся на спинку и сцепил руки за головой. — Я еще помню, как все началось. Поначалу никто не сомневался, что все сведется к нажатию кнопок. Но и у нас, и у красных оказалось навалом противоракет, так что пулять друг в друга атомными боеголовками скоро оказалось бессмысленно. А когда изобрели подавитель атомных взрывов, ракетам и вовсе пришел конец. Кроме пехоты воевать стало некому. 
— Сам знаю. 
— Но противники превосходили нас числом. И сейчас превосходят. Ты только вспомни, сколько миллионов солдат у русских и китайцев! Нам оставалось одно иметь как можно больше бойцов и по крайней мере не терять тех, кто есть. Вот почему медики стали оживлять убитых. 
— Да знаю я все это. Послушайте, сержант, я тоже хочу, чтобы мы победили. Очень хочу. Я был хорошим солдатом. Но меня уже трижды убили, и... 
— Беда в том, — сказал сержант, — что красные тоже оживляют своих мертвецов. И именно сейчас борьба за превосходство в живой силе на передовой достигла критической точки. В следующие два-три месяца все так или иначе решится. Так почему бы тебе не плюнуть на все это и не забыть об ошибке? Обещаю, что когда тебя убьют в следующий раз, то оставят в покое. Потерпи еще немного. 
— Я хочу видеть генерал-инспектора. 
— Ладно, рядовой, — буркнул добряк сержант уже не очень приветливо. Топай в комнату 303. 
Комната 303 оказалась приемной. Я стал ждать. Мне даже стало немного стыдно за шум, что я поднял. Все-таки моя страна воевала. Но злость пересилила. У солдата есть права, даже на войне. Эти проклятые брамины... 
Забавно, как к ним пристало это прозвище. Вообще-то они самые обычные медики, а не какие-нибудь индусы или брамины. Пару лет назад, когда все это еще было в новинку, в газете появилась статья. В ней рассказывалось о том, что медики научились оживлять мертвецов и снова посылать их в бой. Тогда это было сенсацией. Автор цитировал стихотворение Эмерсона: 
Убил ли красный убийца, И мертв ли убитый мертвец, Никто из них точно не скажет, Где жизнь, а где смерти конец. 
Такие дела. И убив сегодня противника, ты понятия не имеешь, останется ли он мертвым, или уже завтра вернется в траншею, чтобы снова стрелять в тебя. А если убивают тебя, тоже не знаешь, пришел ли тебе конец. Стихотворение Эмерсона называлось "Брама", и медиков с тех пор прозвали браминами. 
Сперва оживать после смерти совсем неплохо. Пусть больно, но ведь ты жив. Но в конце концов доходишь до предела, за которым эта карусель со смертью и оживлением уже невыносима. Начинаешь гадать, сколько же смертей ты должен родной стране, м как здорово отдохнуть, пробыв подольше мертвецом. Начинаешь мечтать о долгом сне, о покое. 
Начальство это поняло. Когда солдат слишком часто оживляют, это плохо отражается на их боевом духе. Поэтому установили предел — три оживления. После третьего раза можешь выбирать — или дожидаться смены, или постоянная смерть. Начальство предпочитало, чтобы ты выбрал смерть, потому что трижды умиравший человек оказывает очень скверное влияние на моральный дух оставшихся в тылу. И большинство солдат на передовой предпочитали после третьего оживления умереть окончательно. 
Но меня надули. Оживили в четвертый раз. Я такой же патриот, как и все, но это им даром не пройдет. 
Кончилось тем, что мне позволили увидеться с адъютантом генерал-инспектора, седым жилистым полковником — типичным педантом, какого словами не проймешь. Он уже знал, в чем дело, и не стал рассусоливать. Разговор оказался коротким. 
— Рядовой, — сказал он. — Мне жаль, что так получилось, но уже издан новый приказ. Красные увеличили количество оживлений, и мы не можем от них отставать. Согласно последнему приказу число оживлений, дающее право на отставку, увеличено до шести. 
— Но этот приказ отдан уже после моей смерти. 
— Он имеет обратную силу. У тебя впереди еще две смерти. Все, рядовой. Удачи тебе. 
Вот так. Как будто не знал, что от начальства справедливости не добьешься. Откуда им знать о наших мучениях? Их редко убивают более одного раза, и им просто не понять, что испытывает человек после четвертого. Пришлось возвращаться в траншею. 
Я не торопясь шел мимо заграждения из отравленной колючей проволоки, крепко задумавшись. Миновал какую-то фиговину, накрытую брезентом цвета хаки с нанесенной по трафарету надписью "Секретное оружие". В нашем секторе всякого секретного оружия — как собак нерезаных. Каждую неделю поступает что-то новенькое. Черт его знает; глядишь, какое-нибудь и в самом деле выиграет войну. 
Но сейчас мне было на это начхать. Я размышлял над следующей строфой из того же стихотворения Эмерсона: 
И даль, и забытое рядом; 
Что солнце, что тень — не понять. Пропавшие боги вернулись Позора и славы искать. 
Старина Эмерсон попал в точку, потому что именно таким ощущаешь себя после четвертой смерти. Тебя уже ничто не волнует, все едино, все обрыдло. Поймите меня правильно, я не циник. Я клоню лишь к тому, что, умерев четыре раза, человек просто обречен взглянуть на мир другими глазами. 
Добрался я наконец до старой доброй 2645Б-4, поздоровался с парнями. Оказалось, на рассвете пойдем в атаку. Я продолжал размышлять. 
Я не дезертир, но решил, что четырех смертей с меня хватит. И в завтрашней атаке нужно умереть наверняка. На этот раз ошибок не будет. 
Едва забрезжил рассвет, мы миновали наши проволочные заграждения и перекатывающиеся мины и сосредоточились на ничейной полосе между нашей траншеей и 2645Б-5. В атаку шел весь батальон, а в боекомплекте у нас были пули нового образца. Сперва мы продвигались довольно быстро, но затем противник взялся за нас всерьез. 
Но мы не останавливались. Вокруг свистели пули и громыхало, как в аду, но меня даже не задело. Мне уже начало казаться, что атака станет успешной, а меня не убьют. 
И тут я нарвался — разрывная пуля в грудь. Смертельная рана, тут и думать нечего. Обычно если тебе такое врежет, падаешь как подкошенный. Но я не упал. На этот раз я должен умереть наверняка. Поэтому я встал и заковылял вперед, опираясь на винтовку как на костыль. Я прошел еще пятнадцать ярдов под таким бешеным перекрестным огнем, какого и не припомню. И тут мне врезало еще раз. Точно так, как надо, без дураков. 
Разрывная пуля просверлила мне лоб. В последнюю долю секунды я еще успел ощутить, как вскипают мои мозги; и понял, что на этот раз промашки не будет. В случае серьезных ранений головы брамины бессильны, а моя рана очень серьезная. 
Потом я умер. 
Я очнулся и увидел браминов в бедых халатах и марлевых масках. 
— Долго я был покойником? — спросил я. 
— Два часа. 
И тут я вспомнил: 
— Но ведь меня ранило в голову! Марлевые маски сморщились — брамины улыбнулись. 
— Секретное оружие, — сказал один из них. — Его создавали почти три года, и наконец нам и инженерам удалось создать восстановитель тканей. Важнейшее изобретение! 
— Вот как? — вяло спросил я. 
— Наконец-то медицина в силах лечить серьезные ранения головы, — сообщил брамин. — И не только головы, любые повреждения организма. Теперь мы можем оживить кого угодно, лишь бы от человека осталось семьдесят процентов тела достаточно поместить его в восстановитель. Теперь наши потери резко сократятся. Это может решить исход всей войны! 
— Приятно слышать, — пробормотал я. 
— Кстати, — добавил брамин, — тебя наградили медалью за героическое поведение под огнем после получения смертельной раны. 
— И это приятно слышать, — кисло улыбнулся я. — Так мы взяли ту траншею? 
— На этот раз взяли. Теперь копим силы для атаки на 2645Б-6. 
Я кивнул. Вскоре мне выдали форму и отправили обратно на фронт. Сейчас там затишье, и должен признать, что быть живым довольно приятно. Однако считаю, что получил от жизни все, что хотел. 
А теперь мне осталась всего одна смерть до шестой. 
Если только снова не изменят приказ. 

Страж-птица

Когда Гелсен вошел, остальные изготовители страж-птиц были уже в сборе. Кроме него, их было шестеро, и комнату затянуло синим дымом дорогих сигар. 
— А, Чарли! — окликнул кто-то, когда он стал на пороге. Другие тоже отвлеклись от разговора — ровно настолько, чтобы небрежно кивнуть ему или приветственно махнуть рукой. Коль скоро ты фабрикуешь страж-птицу, ты становишься одним из фабрикантов спасения, с кривой усмешкой сказал он себе. Весьма избранное общество. Если желаешь спасать род людской, изволь сперва получить государственный подряд. 
— Представитель президента еще не пришел, — сказал Гелсену один из собравшихся. — Он будет с минуты на минуту. 
— Нам дают зеленую улицу, — сказал другой. 
— Отлично. 
Гелсен сел ближе к двери и оглядел комнату. Это походило на торжественное собранно или на слет бойскаутов. Всего шесть человек, но эти шестеро брали не числом, а толщиной и весом. Председатель Южной объединенной компании во все горло разглагольствовал о неслыханной прочности страж-птицы. Дна его слушателя, тоже председатели компаний, широко улыбались, кивали, один пытался вставить словечко о том, что показали проведенные им испытания страж-птицы на находчивость, другой толковал о новом перезаряжающем устройстве. 
Остальные трое, сойдясь отдельным кружком, видимо тоже пели хвалу страж-птице. 
Все они были важные, солидные, держались очень прямо, как и подобает спасителям человечества. Гелсену это не показалось смешным. Еще несколько дней назад он и сам чувствовал себя спасителем. Этакое воплощение святости, с брюшком и уже немного плешивое. 
Он вздохнул и закурил сигарету. Вначале и он был таким же восторженным сторонником нового проекта, как остальные. Он вспомнил, как говорил тогда Макинтайру, своему главному инженеру: "Начинается новая эпоха, Мак. Страж-птица решает все". И Макинтайр сосредоточенно кивал еще один новообращенный. 
Тогда казалось — это великолепно! Найдено простое и надежное решение одной из сложнейших задач, стоящих перед человечеством, и решение это целиком умещается в каком-нибудь фунте нержавеющего металла, кристаллов и пластмассы. 
Быть может, именно поэтому теперь Гелсена одолели сомнения. Едва ли задачи, которые терзают человечество, решаются так легко и просто. Нет, где-то тут таится подвох. 
В конце концов убийство — проблема, старая, как мир, а страж-птица решение, которому без году неделя. 
— Джентльмены... 
Все увлеклись разговором, никто и не заметил, как вошел представитель президента, полный круглолицый человек, А теперь разом наступила тишина. 
— Джентльмены, — повторил он, — президент с согласия Конгресса предписал создать по всей стране, в каждом большом и малом городе отряды страж-птиц. 
Раздался дружный вопль торжества. Итак, им наконец-то предоставлена возможность спасти мир, подумал Гелсен и с недоумением спросил себя, отчего же ему так тревожно. 
Он внимательно слушал представителя — тот излагал план распределения. Страна будет разделена на семь областей, каждую обязан снабжать и обслуживать один поставщик. Разумеется, это означает монополию, но иначе нельзя. Так же, как с телефонной связью, это в интересах общества. В поставках страж-птицы недопустима конкуренция. Страж-птица служит всем и каждому. 
— Президент надеется, — продолжал представитель, — что отряды страж-птиц будут введены в действие повсеместно в кратчайший срок. Вы будете в первую очередь получать стратегические металлы, рабочую силу и все, что потребуется. 
— Лично я рассчитываю выпустить первую партию не позже чем через неделю, — заявил председатель Южной объединенной компании. — У меня производство уже налажено. 
Остальные тоже не ударили в грязь лицом. У всех предприятия давным-давно подготовлены к серийному производству страж-птицы. Уже несколько месяцев, как окончательно согласованы стандарты устройства и оснащения, не хватало только последнего слова президента. 
— Превосходно, — заметил представитель. — Если так, я полагаю, мы можем... У вас вопрос? 
— Да, сэр, — сказал Гелсен. — Я хотел бы знать: мы будем выпускать теперешнюю модель? 
— Разумеется, она самая удачная. 
— У меня есть возражение. 
Гелсен встал. Собратья пронизывали его гневными взглядами. Уж не намерен ли он отодвинуть приход золотого века?! 
— В чем заключается ваше возражение? — спросил представитель. 
— Прежде всего позвольте заверить, что я на все сто процентов за машину, которая прекратит убийства. В такой машине давно уже назрела необходимость. Я только против того, чтобы вводить в страж-птицу самообучающееся устройство. В сущности, это значит оживить машину, дать ей что-то вроде сознания. Этого я одобрить не могу. 
— Но позвольте, мистер Гелсен, вы же сами уверяли, что без такого устройства страж-птица будет недостаточно эффективна. Тогда, по всем подсчетам, птицы смогут предотвращать только семьдесят процентов убийств. 
— Да, верно, — согласился Гелсен, ему было ужасно не по себе. Но он упрямо докончил: — А все-таки, я считаю, с точки зрения нравственной это может оказаться просто опасно — доверить машине решать человеческие дела. 
— Да бросьте вы, Гелсен, — сказал один из предпринимателей. — Ничего такого не происходит. Страж-птица только подкрепит те решения, которые приняты всеми честными людьми с незапамятных времен. 
— Полагаю, что вы правы, — вставил представитель. — Но я могу понять чувства мистера Гелсена. Весьма прискорбно, что мы вынуждены вперять машине проблему, стоящую перед человечеством, и еще прискорбнее, что мы не в силах проводить в жизнь наши законы без помощи машины. Но не забывайте, мистер Гелсен, у нас нет иного способа остановить убийцу прежде, чем он совершит убийство. Если мы из философских соображений ограничим деятельность страж-птицы, это будет несправедливо в отношении многих и многих жертв, которые каждый год погибают от руки убийц. Вы не согласны? 
— Да в общем-то согласен, — уныло сказал Гелсен. 
Он и сам говорил себе это тысячу раз, а все же ему было неспокойно. Надо бы потолковать об этом с Макинтайром. Совещание кончилось, и тут он вдруг усмехнулся. Вот забавно! Уйма полицейских останется без работы! 
— Ну что вы скажете? — в сердцах молвил сержант Селтрикс. -Пятнадцать лет я ловил убийц, а теперь меня заменяют машиной. — Он провел огромной красной ручищей по лбу и оперся на стол капитана. — Ай да наука! 
Двое полицейских, в недавнем прошлом служивших по той же части, мрачно кивнули. 
-Да ты не горюй, — сказал капитан. — Мы тебя переведем в другой отдел, будешь ловить воров. Тебе понравится. 
— Не пойму я, — жалобно сказал Селтрикс. — Какая-то паршивая жестянка будет раскрывать преступления. 
— Не совсем так, — поправил капитан. — Считается, что страж-птица предотвратит преступление и не даст ему совершиться. 
— Тогда какое же это преступление? — возразил один из полицейских. 
— Нельзя повесить человека за убийство, покуда он никого не убил, так я говорю? 
— Не в том соль, — сказал капитан. — Считается, что страж-птица остановит человека, покуда он еще не убил. 
— Стало быть, никто его не арестует? — спросил Селтрикс. 
— Вот уж не знаю, как они думают с этим управляться, — признался капитан. 
Помолчали. Капитан зевнул и стал разглядывать свои часы. 
— Одного не пойму, — сказал Селтрикс, все еще опираясь на стол капитана. — Как они все это проделали? С чего началось? 
Капитан испытующе на него посмотрел — не насмехается ли? Газеты уже сколько месяцев трубят про этих страж-птиц. А впрочем, Селтрикс из тех парней, что в газете, кроме как в новости спорта, никуда не заглядывают. 
— Да вот, — заговорил капитан, припоминая, что он вычитал в воскресных приложениях, — эти самые ученые — они криминалисты. Значит, они изучали убийц, хотели разобраться, что в них неладно. Ну и нашли, что мозг убийцы излучает не такую волну, как у всех людей. И железы у него тоже как-то по особенному действуют. И все это как раз тогда, когда он собирается убить. Ну и вот, эти ученые смастерили такую машину — как дойдут до нее эти мозговые волны, так на ней загорается красная лампочка или вроде этого. 
— Уче-оные, — с горечью протянул Селтрикс. 
— Так вот, соорудили эту машину, а что с ней делать, не знают. Она огромная, с места не сдвинешь, а убийцы поблизости не так уж часто ходят, чтоб лампочка загоралась. "Тогда построили аппараты поменьше и испытали в некоторые полицейских участках. По-моему, и в нашем штате испытывали. Но толку все равно было чуть. Никак не поспеть вовремя на место преступления. Вот они и смастерили страж-птицу. 
— Так уж они и остановят убийц, — недоверчиво сказал один полицейский. 
— Ясно, остановят. Я читал, что показали испытания. Эти птицы чуют преступника прежде, чем он успеет убить. Налетают на него и ударяют током или вроде этого. И он уже ничего не может. 
-Так что же, капитан, отдел розыска убийц вы прикрываете? — спросил Селтрикс. 
— Ну, нет. Оставлю костяк, сперва поглядим, как эти птички будут справляться. 
— Ха, костяк. Вот смех, — сказал Селтрикс. 
— Ясно, оставлю, — повторил капитан. — Сколько-то людей мне понадобится. Похоже, эти птицы могут остановить не всякого убийцу. 
— Что ж так? 
— У некоторых убийц мозги не испускают таких волн, — пояснил капитан, пытаясь припомнить, что говорилось в газетной статье. — Или, может, у них железы не так работают, или вроде этого. 
— Так это их, что ли, птицам не остановить? — на профессионального интереса полюбопытствовал Селтрикс. 
— Не знаю. Но я слыхал, эти чертовы птички устроены так, что скоро они всех убийц переловят. 
— Как же это? 
— Они учатся. Сами страж-птицы. Прямо как люди. 
— Вы что, за дурака меня считаете? 
— Вовсе нет. 
— Ладно, — сказал Селтрикс. — А свой пугач я смазывать не перестану. На всякий пожарный случай. Не больно я доверяю ученой братии. 
— Вот это правильно. 
— Птиц каких-то выдумали! 
И Селтрикс презрительно фыркнул. 
Страж-птица взмыла над городом, медленно описывая плавную дугу. Алюминиевое тело поблескивало в лучах утреннего солнца, на недвижных крыльях играли огоньки. Она парила безмолвно. 
Безмолвно, но все органы чувств начеку. Встроенная аппаратура подсказывала страж-птице, где она находится, направляла ее полет по широкой кривой наблюдения и поиска. Ее глаза и уши действовали как единое целое, выискивали, выслеживали. 
И вот что-то случилось! С молниеносной быстротой электронные органы чувств уловили некий сигнал. Сопоставляющий аппарат исследовал его, сверил с электрическими и химическими данными, заложенными в блоках памяти. Щелкнуло реле. 
Страж-птица по спирали помчалась вниз, к той точке, откуда, все усиливаясь, исходил сигнал. Она чуяла выделения неких желез, ощущала необычную волну мозгового излучения. 
В полной готовности, во всеоружии описывала она круги, отсвечивая в ярких солнечных лучах. 
Динелли не заметил страж-птицы, он был поглощен другим. Вскинув револьвер, он жалкими глазами уставился на хозяина бакалейной лавки. 
— Не подходи! 
— Ах ты, щенок! — рослый бакалейщик шагнул ближе. — Обокрасть меня вздумал? Да я тебе все кости переломаю! 
Бакалейщик был то ли дурак, то ли храбрец — нимало не опасаясь револьвера, он надвигался на воришку. 
— Ладно же! — выкрикнул насмерть перепуганный Динелли. — Получай, кровопийца... 
Электрический разряд ударил ему в спину. Выстрелом раскидало завтрак, приготовленный на подносе. 
— Что за черт? — изумился бакалейщик, тараща глаза на оглушенного вора, свалившегося к его ногам. Потом заметил серебряный блеск крыльев. Ах, чтоб мне провалиться! Птички-то действуют! 
Он смотрел вслед серебряным крыльям, пока они не растворились в синеве. Потом позвонил в полицию. 
Страж-птица уже вновь описывала кривую и наблюдала. Ее мыслящий центр сопоставлял новые сведения, которые она узнала об убийстве. Некоторые из них были ей прежде неизвестны. 
Эта новая информация мгновенно передалась всем другим страж-птицам, а их информация передалась ей. 
Страж-птицы непрерывно обменивались новыми сведениями, методами, определениями. 
Теперь, когда страж-птицы сходили с конвейера непрерывным потоком, Гелсен позволил себе вздохнуть с облегчением. Работа идет полным ходом, завод так и гудит. Заказы выполняются без задержки, прежде всего для крупнейших городов, а там доходит черед и до мелких городишек и поселков. 
— Все идет как по маслу, шеф, — доложил с порога Макинтайр: он только что закончил обычный обход. 
— Отлично, Присядьте. 
Инженер грузно опустился на стул, закурил сигарету. 
— Мы уже немало времени занимаемся этим делом, — заметил Гелсен, не зная, с чего начать. 
— Верно, — согласился Макинтайр. 
Он откинулся на спинку стула и глубоко затянулся. Он был одним из тех инженеров, которые наблюдали за созданием первой страж-птицы. С тех пор прошло шесть лет. Все это время Макинтайр работал у Гелсена, и они стали друзьями. 
— Вот что я хотел спросить... — Гелсен запнулся. Никак не удавалось выразить то, что было на уме. Вместо этого он спросил: — Послушайте, Мак, что вы думаете о страж-птицах? 
— Я-то? — Инженер усмехнулся. С того часа, как зародился первоначальный замысел, Макинтайр был неразлучен со страж-птицей во сне и наяву, за обедом и за ужином. Ему и голову не приходило как-то определять свое к ней отношение. — Да что, замечательная штука. 
-Я не о том, — сказал Гелсен. Наконец-то он догадался, чего ему не хватало: чтобы хоть кто-то его понял. — Я хочу сказать, вам не кажется, что это опасно, когда машина думает? 
— Да нет, шеф. А почему вы спрашиваете? 
— Слушайте, я не ученый и не инженер. Мое дело подсчитать издержки и сбыть продукцию, а какова она — это уж ваша забота Но я человек простой, и, честно говоря, страж-птица начинает меня пугать. 
— Пугаться нечего. 
— Не нравится мне это обучающееся устройство. 
— Ну, почему же? — Макинтайр снова усмехнулся. — А, понимаю. Так многие рассуждают, шеф: вы боитесь, вдруг ваши машинки проснутся и скажут — а чем это мы занимаемся? Давайте лучше править миром! Так, что ли? 
— Пожалуй, вроде этого, — признался Гелсен. 
— Ничего такого не случится, — заверил Макинтайр. — Страж-птица машинка сложная, верно, но Массачусетский Электронный вычислитель куда сложнее. И все-таки у него нет разума. 
— Да, но страж-птицы умеют учиться. 
— Ну конечно. И все новые вычислительные машины тоже умеют. Так что же, по-вашему, они вступят в сговор со страж-птицами? 
Гелсена взяла досада — и на Макинтайра и еще того больше на самого себя: охота была смешить людей... 
— Так ведь страж-птицы сами переводят свою науку в дело. Никто их не контролирует. 
— Значит, вот что вас беспокоит, — сказал Макинтайр. 
— Я давно уже подумываю заняться чем-нибудь другим, — сказал Гелсен (до последней минуты он сам этого не понимал). 
— Послушайте, шеф. Хотите знать, что я об этом думаю как инженер? 
— Ну-ка? 
— Страж-птица ничуть не опаснее, чем автомобиль, счетная машина или термометр. Разума и воли у нее не больше. Просто она так сконструирована, что откликается на определенные сигналы и в ответ выполняет определенные действия. 
— А обучающееся устройство? 
— Без него нельзя, — сказал Макинтайр терпеливо, словно объяснял задачу малому ребенку. — Страж-птица должна пресекать всякое покушение на убийство — так? Ну, а сигналы исходят не от всякого убийцы. Чтобы помешать им всем, страж-птице надо найти новые определения убийства и сопоставить их с теми, которые ей уже известны. 
— По-моему, это против человеческой природы, — сказал Гелсен. — Вот и прекрасно. Страж-птица не знает никаких чувств. И рассуждает не так, как люди. Ее нельзя ни подкупить, ни одурачить. И запугать тоже нельзя. На столе у Гелсена зажужжал вызов селектора. Он и не посмотрел в ту сторону. — Все это я знаю, — сказал он Макинтайру. — А все-таки иногда я чувствую себя, как тот человек, который изобрел динамит. Он-то думал, эта штука пригодится только, чтоб корчевать пни. — Но вы-то не изобрели страж-птицу. — Все равно я в ответе, раз я их выпускаю. Опять зажужжал сигнал вызова, и Гелсен сердито нажал кнопку. — Пришли отчеты о работе страж-птиц за первую неделю, — раздался голос секретаря. 
— Ну и как? 
— Великолепно, сэр! 
— Пришлете мне их через четверть часа. — Гелсен выключил селектор и опять повернулся к Макинтайру; тот спичкой чистил ногти. — А вам не кажется, что человеческая мысль как раз к этому и идет? Что людям нужен механический бог? Электронный наставник? 
— Я думаю, вам бы надо получше познакомиться со страж-птицей, шеф, заметил Макинтайр. — Вы знаете, что собой представляет это обучающееся устройство? 
— Только в общих чертах. 
— Во-первых, поставлена задача. А именно: помешать живым существам совершать убийства. Во-вторых, убийство можно определить как насилие, которое заключается в том, что одно живое существо ломает, увечит, истязает другое существо или иным способом нарушает его жизнедеятельность. В-третьих, убийство почти всегда можно проследить по определенным химическим и электрическим изменениям в организме. 
Макинтайр закурил новую сигарету и продолжал: 
— Эти три условия обеспечивают постоянную деятельность птиц. Сверх того есть еще два условия для аппарата самообучения. А именно, в-четвертых, некоторые существа могут убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии номер три. В-пятых, такие существа могут быть обнаружены при помощи данных, подходящих к условию номер два. 
— Понимаю, — сказал Гелсен. 
— Сами видите, все это безопасно и вполне надежно. 
— Да, наверно... — Гелсен замялся. — Что ж, пожалуй, все ясно. 
— Вот и хорошо. 
Инженер поднялся и вышел. 
Еще несколько минут Гелсен раздумывал. Да, в страж-птице просто не может быть ничего опасного. 
— Давайте отчеты, — сказал он по селектору. 
Высоко над освещенными городскими зданиями парила страж-птица. Уже смерклось, но поодаль она видела другую страж-птицу, а там и еще одну. Ведь город большой. 
Не допускать убийств... 
Работы все прибавлялось. По незримой сети, связующей всех страж-птиц между собой, непрестанно передавалась новая информация. Новые данные, новые способы выслеживать убийства. 
Вот оно! Сигнал) Две страж-птицы разом рванулись вниз. Одна восприняла сигнал на долю секунды раньше другой и уверенно продолжала спускаться. Другая вернулась к наблюдению. 
Условие четвертое: некоторые живые существа способны убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии третьем. 
Страж-птица сделала выводы из вновь полученной информации и знала теперь, что, хотя это существо и не издает характерных химических и электрических запахов, оно все же намерено убить. 
Насторожив все свои чувства, она подлетела ближе. 
Выяснила, что требовалось, и спикировала. 
Роджер Греко стоял, прислонясь к стене здания, руки в карманы. Левая рука сжимала холодную рукоять револьвера. Греко терпеливо ждал. 
Он ни о чем не думал, просто ждал одного человека. Этого человека надо убить. За что, почему — кто его знает. Не все ли равно? Роджер Греко не из любопытных, отчасти за это его и ценят. И еще за то, что он мастер своего дела. 
Надо аккуратно всадить пулю в башку незнакомому человеку. Ничего особенного — и не волнует и не противно. Дело есть дело, не хуже всякого другого. Убиваешь человека. Ну и что? 
Когда мишень появилась в дверях, Греко вынул из кармана револьвер. Спустил предохранитель, перебросил револьвер в правую руку. Все еще ни о чем не думая, прицелился... 
И его сбило с ног. 
Он решил, что в него стреляли. С трудом поднялся на ноги, огляделся и, щурясь сквозь застлавший глаза туман, снова прицелился. 
И опять его сбило с ног. 
На этот раз он попытался нажать спуск лежа. Не пасовать же. Кто-кто, а он мастер своего дела. 
Опять удар, и все потемнело. На этот раз навсегда, ибо страж-птица обязана охранять объект насилия — чего бы это ни стоило убийце. 
Тот, кто должен был стать жертвой, прошел к своей машине. Он ничего не заметил. Все произошло в молчании. 
Гелсен чувствовал себя как нельзя лучше. Страж-птицы работают превосходно. Число убийств уже сократилось вдвое и продолжает падать. В темных переулках больше не подстерегают никакие ужасы. После захода солнца незачем обходить стороной парки и спортплощадки. 
Конечно, пока еще остаются грабежи. Процветают мелкие кражи, хищения, мошенничество, подделки и множество других преступлений. 
Но это не столь важно. Потерянные деньги можно возместить, потерянную жизнь не вернешь. 
Гелсен готов был признать, что он неверно судил о страж-птицах. Они и вправду делают дело, с которым люди справиться не могли. 
Именно в это утро появился первый намек на неблагополучие. 
В кабинет вошел Макинтайр Молча остановился перед шефом. Лицо озабоченное и немного смущенное. 
— Что случилось, Мак? — спросил Гелсен. 
— Одна страж-птица свалила мясника на бойне. Чуть не прикончила. 
Гелсен минуту подумал. Ну да, понятно. Обучающееся устройство страж-птицы вполне могло определить убой скота как убийство. 
— Передайте на бойни, пускай там введут механизацию. Мне и самому всегда претило, что животных забивают вручную. 
— Хорошо, — сдержанно сказал Макинтайр, пожал плечами и вышел. 
Гелсен остановился у стола и задумался. Стало быть, страж-птица не знает разницы между убийцей и человеком, который просто исполняет свою работу? Похоже, что так. Для нее убийство всегда убийство. Никаких исключений. Он нахмурился. Видно, этим самообучающимся устройствам еще требуется доводка. 
А впрочем, не очень большая. Просто надо сделать их более разборчивыми. 
Он опять сел за стол и углубился в бумаги, стараясь отогнать давний, вновь пробудившийся страх. 
Преступника привязали к стулу, приладили к ноге электрод. 
— О-о, — простонал он, почти не сознавая, что с ним делают. 
На бритую голову надвинули шлем, затянули последние ремни. Он все еще негромко стонал. 
И тут в комнату влетела страж-птица. Откуда она появилась, никто не понял. Тюрьмы велики, стены их прочны, на всех дверях запоры и засовы, и однако страж-птица проникла сюда... 
Чтобы предотвратить убийство. 
— Уберите эту штуку! — крикнул начальник тюрьмы и протянул руку к кнопке. 
Страж-птица сбила его с ног. 
— Прекрати! — заорал один из караульных и хотел сам нажать кнопку. 
И повалился на пол рядом с начальником тюрьмы. 
— Это же не убийство, дура чертова! — рявкнул другой караульный и вскинул револьвер, целясь в блестящую металлическую птицу, которая описывала круги под потолком. 
Страж-птица оказалась проворнее, и его отшвырнуло к стене. 
В комнате стало тихо. Немного погодя человек в шлеме захихикал. И снова умолк. 
Страж-птица, чуть вздрагивая, повисла в воздухе. Она была начеку. 
Убийство не должно совершиться! 
Новые сведения мгновенно передались всем страж-птицам. Никем не контролируемые, каждая сама по себе, тысячи страж-птиц восприняли эти сведения и начали поступать соответственно. 
Не допускать, чтобы одно живое существо ломало, увечило, истязало другое существо или иным способом нарушало его жизнедеятельность. Дополнительный перечень действий, которые следует предотвращать. 
— Но, пошла, окаянная! — заорал фермер Олистер и взмахнул кнутом. 
Лошадь заартачилась, прянула в сторону, повозка затряслась и задребезжала. 
— Пошла, сволочь! Ну! 
Олистер снова замахнулся. Но кнут так и не опустился на лошадиную спину. Бдительная страж-птица почуяла насилие и свалила фермера наземь. 
Живое существо? А что это такое? Страж-птицы собирали все новые данные, определения становились шире, подробнее. И понятно, работы прибавлялось. 
Меж стволами едва виднелся олень. Охотник поднял ружье и тщательно прицелился. 
Выстрелить он не успел. 
Свободной рукой Гелсен отер пот со лба. 
— Хорошо, — сказал он в телефонную трубку. 
Еще минуту-другую он выслушивал льющийся по проводу поток брани, потом медленно опустил трубку на рычаг. 
— Что там опять? — спросил Макинтайр. 
Он был небрит, галстук развязался, ворот рубашки расстегнут. 
— Еще один рыбак, — сказал Гелсен. — Страж-птицы не дают ему ловить рыбу, а семья голодает. Он спрашивает, что мы собираемся предпринять. 
— Это уже сколько сотен случаев? 
— Не знаю. Сегодняшнюю почту я еще не смотрел. 
— Так вот, я уже понял, в чем наш просчет, — мрачно сказал Макинтайр. 
У него было лицо человека, который в точности выяснил, каким образом он взорвал земной шар... но выяснил слишком поздно. 
— Ну-ну, я слушаю. 
— Все мы сошлись на том, что всякие убийства надо прекратить. Мы считали, что страж-птицы будут рассуждать так же, как и мы. А следовало точно определить все условия. 
— Насколько я понимаю, нам самим надо было толком уяснить, что за штука убийство и откуда оно, а уж тогда можно было бы все как следует уточнить. Но если б мы это уяснили, так на что нам страж-птицы? 
— Ну, не знаю. Просто им надо было втолковать, что некоторые вещи не убийство, а только похоже. 
— А все-таки почему они мешают рыбакам? — спросил Гелсен. 
— А почему бы и нет? Рыбы и звери — живые существа. Просто мы не считаем, что ловить рыбу или резать свиней — убийство. 
Зазвонил телефон. Гелсен со злостью нажал кнопку селектора. 
— Я же сказал: больше никаких звонков. Меня нет. Ни для кого. 
— Это из Вашингтона, — ответил секретарь. — Я думал... 
-Ладно, извините. — Гелсен снял трубку. — Да, Очень неприятно, что и говорить... Вот как? Хорошо, конечно, я тоже распоряжусь. 
И дал отбой. 
— Коротко и ясно, — сказал он Макинтайру. — Предлагаются временно прикрыть лавочку. 
— Не так это просто, — возразил Макинтайр. — Вы же знаете, страж-птицы действуют сами по себе, централизованного контроля над ними нет. Раз в неделю они прилетают на техосмотр. Тогда и придется по одной их выключать. 
— Ладно, надо этим заняться. Монро уже вывел из строя Примерно четверть всех своих птиц. 
— Надеюсь, мне удастся придумать для них сдерживающие центры, сказал Макинтайр. 
-Прекрасно. Я счастлив, — с горечью отозвался Гелсен. 
Страж-птицы учились очень быстро, познания их становились богаче, разнообразнее. Отвлеченные понятия, поначалу едва намеченные, расширялись, птицы действовали на их основе — и понятия вновь обобщались и расширялись. 
Предотвратить убийство.. 
Металл и электроны рассуждают логично, но не так, как люди. 
Живое существо? Всякое живое существо? И страж-птицы принялись охранять все живое на свете. 
Муха с жужжанием влетела в комнату, опустилась на стол, помешкала немного, перелетела на подоконник. 
Старик подкрался к ней, замахнулся свернутой в трубку газетой. 
Убийца! 
Страж-птица ринулась вниз и в последний миг спасла муху. 
Старик еще минуту корчился на полу, потом замер. 
Его ударило совсем чуть-чуть, но для слабого, изношенного сердца было довольно и этого. 
Зато жертва спасена, это главное. Спасай жертву, а нападающий пусть получает по заслугам. 
-Почему их не выключают?! — в ярости спросил Гелсен. 
Помощник инженера по техосмотру показал рукой в угол ремонтной мастерской. Там, на полу, лежал старший инженер. Он еще не оправился от шока. 
— Вот он хотел выключить одну, — пояснил помощник. Он стиснул руки и едва Одерживал дрожь. 
— Что за нелепость! У них же нет никакого чувства самосохранения. 
— Тогда выключайте их сами. Да они, наверно, больше и не станут прилетать. 
Что же происходит? Гелсен начал соображать что к чему. Страж-птицы еще не определили окончательно, чем же отличается живое существо от неживых предмете. Когда на заводе Монро некоторых из них выключили, остальные, видимо, сделали из этого свои выводы. Поневоле они пришли к заключению, что они и сами — живые существа. Никто никогда не внушал им обратного. И несомненно, они во многих отношениях действуют как живые организмы. На Гелсена нахлынули прежние страхи. Он содрогнулся и поспешно вышел из ремонтной. Надо поскорей отыскать Макинтайра! 
Сестра подала хирургу тампон. 
— Скальпель! 
Она вложила ему в руку скальпель. Он начал первый разрез. И вдруг заметил неладное. 
— Кто впустил сюда эту штуку? 
— Не знаю, — отозвалась сестра, голос ее из-за марлевой повязки прозвучал глухо. 
— Уберите ее. 
Сестра замахала руками на блестящую крылатую машинку, но та, подрагивая, повисла у нее над головой. 
Хирург продолжал делать разрез... но недолго это ему удавалось. Металлическая птица отогнала его в сторону и насторожилась, охраняя пациента. 
— Позвоните на фабрику! — распорядился хирург. — Пускай они ее выключат. 
Страж-птица не могла допустить, чтобы над живым существом совершили насилие. 
Хирург беспомощно смотрел, как на операционном столе умирает больной. 
Страж-птица парила высоко над равниной, изрезанной бегущими во все стороны дорогами, и наблюдала, и ждала. Уже много недель она работала без отдыха и без ремонта. Отдых и ремонт стали недостижимы — не может же страж-птица допустить, чтобы ее — живое существо — убили! А между тем птицы, которые возвращались на техосмотр, были убиты. 
В программу страж-птиц был заложен приказ через определенные промежутки времени возвращаться на фабрику. Но страж-птица повиновалась приказу более непреложному: охранять жизнь, в том числе и свою собственную. 
Признаки убийства бесконечно множились, определение так расширилось, что охватить его стадо немыслимо. Но страж-птицу это не занимало. Она откликалась на известные сигналы, откуда бы они ни исходили, каков бы ни был их источник. 
После того как страж-птицы открыли, что они и сами живые существа, в блоках их памяти появилось новое определение живого организма. Оно охватывало многое множество видов и подвидов. 
Сигнал! В сотый раз за этот день страж-птица легла на крыло и стремительно пошла вниз, торопясь помешать убийству. 
Джексон зевнул и остановил машину у обочины. Он не заметил в небе сверкающей точки. Ему незачем было остерегаться. Ведь по всем человеческим понятиям он вовсе не замышлял убийства. 
Самое подходящее местечко, чтобы вздремнуть, — подумал он. Семь часов без передышки вел машину, не диво, что глаза слипаются. Он протянул руку, хотел выключить зажигание... 
И что-то отбросило его к стенке кабины. 
— Ты что, сбесилась? — спросил он сердито. — Я ж только хотел... 
Он снова протянул руку, и снова его ударило. 
У Джексона хватило ума не пытаться в третий раз. Он каждый день слушал радио и знал, как поступают страж-птицы с непокорными упрямцами. 
— Дура железная, — сказал он повисшей над ним механической птице. Автомобиль не живой. Я вовсе не хочу его убить. 
Но страж-птица знала одно: некоторые действия прекращают деятельность организма. Автомобиль, безусловно, деятельный организм, Ведь он из металла, как и сама страж-птица, не так ли? И при этом движется... 
— Без ремонта и подзарядки у них истощится запас энергии, — сказал Макинтайр, отодвигая груду спецификаций. 
— А когда это будет? — осведомился Гелсен. 
— Через полгода, через год. Для верности скажем — год. 
— Год... — повторил Гелсен. — Тогда всему 'конец. Слыхали последнюю новость? 
— Что такое? 
— Страж-птицы решили, что Земля — живая. И не дают фермерам пахать. Ну и все прочее, конечно, тоже живое: кролики, жуки, мухи, волки, москиты, львы, крокодилы, вороны и всякая мелочь вроде микробов. 
— Это я знаю, — сказал Макинтайр. 
— А говорите, они выдохнутся через полгода или через год. Сейчас-то как быть? Через полгода мы помрем с голоду. 
Инженер потер подбородок. 
— Да, мешкать нельзя. Равновесие в природе летит к чертям. 
— Мешкать нельзя — это мягко сказано. Надо что-то делать немедля. Гелсен закурил сигарету, уже тридцать пятую за этот день. — По крайней мере я могу теперь заявить: "Говорил я вам!" Да вот беда — не утешает. Я так же виноват, как все прочие ослы — машинопоклонники. 
Макинтайр не слушал. Он думал о страж-птицах. 
— Вот, к примеру, в Австралии мор на кроликов. 
— Всюду растет смертность, — сказал Гелсен. — Голод. Наводнения. Нет возможности валить деревья. Врачи не могут... что вы сказали про Австралию? 
— Кролики мрут, — повторил Макинтайр. — В Австралии их почти не осталось. 
— Почему? Что еще стряслось? 
— Там объявился какой-то микроб, который поражает одних кроликов. Кажется, его переносят москиты... 
— Действуйте, — сказал Гелсен. — Изобретите что-нибудь. Срочно свяжитесь по телефону с инженерами других концернов. Да поживее. Может, все вместе что-нибудь придумаете. 
— Есть, — сказал Макинтайр, схватил бумагу, перо и бросился к телефону. 
— Ну, что я говорил? — воскликнул сержант Селтрикс и, ухмыляясь, поглядел на капитана. — Говорил я вам, что все ученые — психи? 
— Я, кажется, не спорил, — заметил капитан. 
— А все ж таки сомневались. 
— Зато теперь не сомневаюсь. Ладно, ступай. У тебя работы невпроворот. 
— Знаю. — Селтрикс вытащил револьвер, проверил, в порядке ли, и вновь сунул в кобуру. — Все наши парни вернулись, капитан? 
— Все? — Капитан невесело засмеялся. — Да в нашем отделе теперь в полтора раза больше народу. Столько убийств еще никогда не бывало. 
-Ясно, — сказал Селтрикс. — Страж-птицам недосуг, они нянчатся с грузовиками и не дают паукам жрать мух. 
Он пошел было к дверям, но обернулся и на прощанье выпалил: 
— Верно вам говорю, капитан, все машины-дуры безмозглые. 
Капитан кивнул. 
Тысячи страж-птиц пытались помешать несчетным миллионам убийств безнадежная затея! Но Страж-птицы не знали, что такое надежда. Не наделенные сознанием, они не радовались успехам и не страшились неудач. Они терпеливо делали свое дело, исправно отзываясь на каждый полученный сигнал. 
Они не могли поспеть всюду сразу, но в этом и не было нужды. Люди быстро поняли, что может не понравиться страж-птицам, и старались ничего такого не делать. Иначе попросту опасно. Эти птицы чересчур быстры и чутки — оглянуться не успеешь, а она уже тебя настигла. 
Теперь они поблажки не давали. В их первоначальной программе заложено было требование: если другие средства не помогут, убийцу надо убить. 
Чего ради щадить убийцу? 
Это обернулось самым неожиданным образом. Страж-птицы обнаружили, что за время их работы число убийств и насилии над личностью стало расти в геометрической прогрессии. Это было верно постольку, поскольку их определение убийства непрестанно расширялось и охватывало все больше разнообразнейших явлений Но для страж-птиц этот рост означал лишь, что прежние и методы несостоятельны. Простая логика. Если способ А не действует, испробуй способ В. Страж-птицы стали разить насмерть. 
Чикагские бойни закрылись, и скот в хлевах издыхал с голоду, потому что фермеры Среднего Запада не могли косить траву на сено и собирать урожай. 
Никто с самого начала не объяснил страж-птицам, что вся жизнь на Земле опирается на строго уравновешенную систему убийств. 
Голодная смерть страж-птиц не касалась, ведь она наступала оттого, что какие-то действия не совершились. 
А их интересовали только действия, которые совершаются. 
Охотники сидели по домам, свирепо глядя на парящие в небе серебряные точки; руки чесались сбить их мелким выстрелом! Но стрелять не пытались. Страж-птицы мигом чуяли намерения возможного убийцы и карали не мешкая. 
У берегов Сан-Педро и Глостера праздно покачивались на приколе рыбачьи лодки. Ведь рыбы — живые существа. 
Фермеры плевались, и сыпали проклятиями, и умирали в напрасных попытках сжать хлеб. Злаки — живые, их надо защищать. И картофель с точки зрения страж-птицы живое существо ничуть не хуже других. Гибель полевой былинки равноценна убийству президента с точки зрения страж-птицы. 
Ну и, разумеется, некоторые машины тоже живые. Вполне логично, ведь и страж-птицы — машины, и притом живые. 
Помилуй вас боже, если вы вздумали плохо обращаться со своим радиоприемником. Выключить приемник — значит его убить. Ясно же: голос его умолкает, лампы меркнут, и он становится холодный. 
Страж-птицы старались охранять и других своих подопечных. Волков казнили за покушения на кроликов. Кроликов истребляли за попытки грызть зелень. Плющ сжигали за то, что он старался удавить дерево. 
Покарали бабочку, которая пыталась нанести розе оскорбление действием. 
Но за всеми преступлениями проследить не удавалось — страж-птиц не хватало. Даже миллиард их не справился бы с непомерной задачей, которую поставили себе тысячи. 
И вот над страной бушует смертоносная орла, десять тысяч молний бессмысленно и слепо разят и убивают по тысяче раз на дню. 
Молнии, которые предчувствуют каждый твой шаг и карают твои помыслы. 
— Прошу вас, джентльмены! — взмолился представитель президента. — Нам нельзя терять время. 
Семеро предпринимателей разом замолчали. 
— Пока наше совещание официально не открыто, я хотел бы кое-что сказать, — заявил председатель компании Монро. — Мы не считаем себя ответственными за теперешнее катастрофическое положение. Проект выдвинуло правительство, пускай оно и несет всю моральную и материальную ответственность. 
Гелсен пожал плечами. Трудно поверить, что всего несколько недель назад эти самые люди жаждали славы спасителей мира. Теперь, когда спасение не удалось, они хотят одного: свалить с себя ответственность! 
— Уверяю вас, об этом сейчас нечего беспокоиться, — заговорил представитель. — Нам нельзя терять время. Ваши инженеры отлично поработали. Я горжусь вашей готовностью сотрудничать и помогать в критический час. Итак, вам предоставляются все права и возможности — план намечен, проводите его в жизнь! 
— Одну минуту! — сказал Гелсен. 
— У нас каждая минута на счету. 
— Этот план не годится. 
— По-вашему, он невыполним? 
— Еще как выполним. Только, боюсь, лекарство окажется еще злей, чем болезнь. 
Шестеро фабрикантов свирепо уставились на Гелсена, видно было, что они рады бы его придушить. Но он не смутился. 
— Неужели мы ничему не научились? — спросил он. — Неужели вы не понимаете: человечество должно само решать свои задачи, а не передоверять это машинам. 
-Мистер Гелсен, — прервал председатель компании Монро. — Я с удовольствием послушал бы, как вы философствуете, но, к несчастью, пока что людей убивают, Урожай гибнет. Местами в стране уже начинается голод. Со страж-птицей надо покончить — и немедленно! 
— С убийствами тоже надо покончить. Помнится, все мы на этом сошлись. Только способ выбрали негодный! 
— А что вы предлагаете? — спросил представитель президента. 
Гелсен перевел дух. Призвал на помощь все свое мужество. И сказал: 
— Подождем, пока страж-птицы сами выйдут из строя. 
Взрыв возмущения был ему ответом. Представитель с трудом водворил тишину. 
— Пускай эта история будет нам уроком, — уговаривал Гелсен. — Давайте признаемся: мы ошиблись, нельзя механизмами лечить недуги человечества. Попробуем начать сызнова. Машины нужны, спору нет, но в судьи, учителя и наставники они нам не годятся. 
— Это просто смешно, — сухо сказал представитель, — Вы переутомились, мистер Гелсен. Постарайтесь взять себя в руки. — Он откашлялся. Распоряжение президента обязывает всех вас осуществить предложенный сами план. — Он пронзил взглядом Гелсена. — Отказ равносилен государственной измене. 
— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Гелсен. 
— Прекрасно. Через неделю конвейеры должны давать продукцию. 
Гелсен вышел на улицу один. Его опять одолевали сомнения. Прав ли он? Может, ему просто мерещится? И конечно, он не сумел толком объяснить, что его тревожит. 
А сам-то он это понимает? 
Гелсен вполголоса выругался. Почему он никогда не бывает хоть в чем-нибудь уверен? Неужели ему не на что опереться? 
Он заторопился в аэропорт: надо скорее на фабрику... 
Теперь страж-птица действовала уже не так стремительно и точно. От почти непрерывной нагрузки многие тончайшие части ее механизма износились и разладились. Но она мужественно отозвалась на новый сигнал. 
Паук напал на муху. Страж-птица устремилась на выручку. 
И тотчас ощутила, что над нею появилось нечто неизвестное. Страж-птица повернула навстречу. 
Раздался треск, по крылу страж-птицы скользнул электрический разряд. Она ответила гневным ударом: сейчас врага поразит шок. 
У нападающего оказалась прочная изоляция. Он снова метнул молнию. На этот раз током пробило крыло насквозь. Страж-птица бросилась в сторону, но враг настигал ее, извергая электрические разряды. 
Страж-птица рухнула вниз, но успела послать весть собратьям. Всем, всем, всем! Новая опасность для жизни, самая грозная, сама убийственная! 
По всей стране страж-птицы приняли сообщение. Их мозг заработал в поисках ответа. 
— Ну вот, шеф, сегодня сбили пятьдесят штук, — сказал Макинтайр, входя в кабинет Гелсена. 
— Великолепно, — отозвался Гелсен, не поднимая глаз. 
— Не так уж великолепно. — Инженер опустился на стул. — Ох и устал же я! Вчера было сбито семьдесят две. 
— Знаю, — сказал Гелсен. 
Стол его был завален десятками исков, он в отчаянии пересылал их правительству. 
— Думаю, они скоро наверстают, — пообещал Макинтайр. — Эти Ястребы отлично приспособлены для охоты на страж-птиц. Они сильнее, проворнее, лучше защищены. А быстро мы начали их выпускать, правда? 
— Да уж... 
— Но и страж-птицы тоже недурны, — прибавил Макинтайр. — Они учатся находить укрытие. Хитрят, изворачиваются, пробуют фигуры высшего пилотажа. Понимаете, каждая, которую сбивают, успевает что-то подсказать остальным. 
Гелсен молчал. 
— Но все, что могут страж-птицы. Ястребы могут еще лучше, — весело продолжал Макинтайр. — В них заложено обучающееся устройство специально для охоты, Они более гибки, чем страж-птицы. И учатся быстрее. 
Гелсен хмуро поднялся, потянулся и отошел к окну. Небо было пусто. Гелсен посмотрел в окно и вдруг понял: с колебаниями покончено. Прав ли он, нет ли, но решение принято. 
— Послушайте, — спросил он, все еще глядя в небо, — а на кого будут охотиться Ястребы, когда они перебьют всех страж-птиц? 
— То есть как? — растерялся Макинтайр. — Н-ну... так ведь... 
— Вы бы для безопасности сконструировали что-нибудь для охоты на Ястреба. На всякий случай, знаете ли. 
— А вы думаете... 
— Я знаю одно: Ястреб — механизм самоуправляющийся. Так же как и страж-птица. В свое время доказывали, что, если управлять страж-птицей на расстоянии, она будет слишком медлительна. Заботились только об одном: получить эту самую страж-птицу, да поскорее. Никаких сдерживающих центров не предусмотрели. 
— Может, мы теперь что-нибудь придумаем, — неуверенно сказал Макинтайр. 
— Вы взяли и выпустили в воздух машину-агрессора. Машину-убийцу. Перед этим была машина против убийц. Следующую игрушку вам волей-неволей придется сделать еще более самостоятельной — так? 
Макинтайр молчал. 
— Я вас не виню, — сказал Гелсен. — Это моя вина. 
Все мы в ответе, все до единого. 
За окном в небе пронеслось что-то блестящее. 
— Вот что получается, — сказал Гелсен. — А все потому, что мы поручаем машине дело, за которое должны отвечать сами. 
Высоко в небе Ястреб атаковал страж-птицу. Бронированная машина-убийца за несколько дней многому научилась. У нее было одно-единственное назначение: убивать, Сейчас оно было направлено против совершенно определенного вида живых существ, металлических, как и сам Ястреб. 
Но только что Ястреб сделал открытие: есть еще и другие разновидности живых существ... 
Их тоже следует убивать. 

Три смерти Бена Бакстера

Судьба целого мира зависела 
от того, будет или не будет он 
жить, а он, невзирая ни на что, 
решил уйти из жизни! 

Эдвин Джеймс, Главный программист Земли, сидел на трехногом табурете перед Вычислителем возможностей. Это был тщедушный человечек с причудливо некрасивым лицом. Большая контрольная доска, витавшая над его головой на высоте нескольких сот футов, и вовсе пригнетала его к земле. 
Мерное гудение машины и неторопливый танец огоньков на панели навевали чувство уверенности и спокойствия, и хоть Джеймс знал, как оно обманчиво, он невольно поддался его баюкающему действию. Но едва он забылся, как огоньки на панели образовали новый узор. 
Джеймс рывком выпрямился и растер лицо. Из прорези в панели выползала бумажная лента. Главный программист оборвал ее и впился в нее глазами. Потом хмуро покачал головой и заспешил вон из комнаты. 
Пятнадцать минут спустя он входил в конференц-зал Всемирного планирующего совета. Там его уже ждали, рассевшись вокруг длинного стола, пять представителей федеративных округов Земли, приглашенные на экстренное заседание. 
В этом году появился у них новый коллега — Роджер Витти от обеих Америк. Высокий угловатый мужчина с пышной каштановой шевелюрой, уже слегка редеющей на макушке, видно, еще чувствовал себя здесь скованно. Он с серьезным и сосредоточенным видом уткнулся в "Руководство по процедуре" и быстрыми короткими движениями нет-нет да и прикладывался к своей кислородной подушке. 
Остальные члены совета были старые знакомые Джеймса. Лан Ил от Пан-Азии, маленький, морщинистый и какой-то неистребимо живучий, с азартом говорил что-то рослому белокурому доктору Свегу от Европы. Прелестная, холеная мисс Чандрагор, как всегда, сражалась в шахматы с Аауи от Океании. 
Джеймс включил встроенный в стену кислородный прибор, и собравшиеся с благодарностью отложили свои подушки. 
— Простите, что заставил вас ждать, — сказал Джеймс, — я только сейчас получил последний прогноз. 
Он вытащил из кармана записную книжку. 
— На прошлом заседании мы остановили свой выбор на Возможной линии развития 3Б3СС, отправляющейся от 1832 года. Нас интересовала жизнь Альберта Левинского. В Главной исторической линии Левинский умирает в 1935 году, попав в автомобильную катастрофу. Но поскольку мы переключились на Возможную линию 3Б3СС, Левинский избежал катастрофы, дожил до шестидесяти двух лет и успешно завершил свою миссию. Следствием этого в наше время явится заселение Антарктики. 
— А как насчет побочных следствий? — спросила Джанна Чандрагор. 
— Они изложены в записке, которую я раздам вам позднее. Короче говоря, 3Б3СС близко соприкасается с Исторической магистралью (условное, рабочее название). Все значительные события в ней сохранены. Но есть, конечно, и факты, не предусмотренные прогнозом. Такие, как открытие нефтяного месторождения в Патагонии, эпидемия гриппа в Канзасе и загрязнение атмосферы над Мехико. 
— Все ли пострадавшие удовлетворены? — поинтересовался Лан Ил. 
— Да. Уже приступили к колонизации Антарктики. 
Главный программист развернул ленту, которую извлек из Вычислителя возможностей. 
— Но сейчас перед нами трудная задача. Согласно предсказанию, Историческая магистраль сулит нам большие осложнения, и у нас нет подходящих Возможных линий, на которые мы могли бы переключиться. 
Члены совета начали перешептываться. 
— Разрешите обрисовать вам положение, — сказал Джеймс. 
Он подошел к стене и спустил вниз длинную карту. 
— Критический момент приходится на 12 апреля 1959 года, и вопрос упирается в человека по имени Бен Бакстер. Итак, вот каковы обстоятельства. 
Всякое событие по самой своей природе может кончиться по-разному, и любой его исход имеет свою преемственность в истории. В иных пространственно-временных мирах Испания могла бы потерпеть поражение при Лепанто, Нормандия — при Гастингсе, Англия — при Ватерлоо. 
Предположим, что Испания потерпела поражение при Лепанто... 
Испания была разбита наголову. И непобедимая турецкая 
морская держава очистила Средиземное море от европейских 
судов. Десять лет спустя турецкий флот захватил Неаполь и 
этим проложил путь мавританскому вторжению в Австрию... 
Разумеется, все в другом времени и пространстве. 
Подобные умозрительные построения стали реальной возможностью после открытия временный селекции и соответственных перемещений в истории. Уже в 2103 году Освальд Мейнер и его группа теоретически доказали возможность переключения Исторической магистрали на другие Возможные исторические линии. Конечно, в известных пределах. 
Например, мы не можем переключиться на далекое прошлое и сделать так, чтобы, скажем, Вильгельм Норманнский проиграл битву при Гастингсе. Историческое развитие после этого события пошло бы по совершенно иному пути, для нас неприемлемому. Переключение возможно только на смежные линии. 
Эта теоретическая возможность стала практической необходимостью в 2213 году, когда вычислитель Сайкса-Рэйберна предсказал полную стерилизацию земной атмосферы в результате накопления радиоактивных побочных продуктов. Процесс этот был неизбежен и необратим. Его можно было остановить только в прошлом, когда началось загрязнение атмосферы. 
Первое переключение было произведено с помощью новоизобретенного селектора Адамса-Хольта-Мартинса. Всемирный планирующий совет избрал линию, предусматривающую раннюю смерть Василия Ушенко (а также полный отказ от его ошибочных теорий о вредности радиации). Таким образом удалось в большой мере избежать последующего загрязнения атмосферы — правда, ценой жизни семидесяти трех потомков Ушенко, для которых не удалось подыскать переключенных родителей в смежном историческом ряду. После этого путь назад был уже невозможен. Переключение стало такой же необходимостью, как профилактика в медицине. 
Но и у переключения были свои границы. Должно было наступить время, когда ни одна доступная линия уже не удовлетворяла требованиям, когда всякое будущее становилось неблагоприятным. 
И когда это случилось, планирующий совет перешел к более решительным действиям. 
— Так вот что нас ожидает, — продолжал Эдвин Джеймс. — И этот исход неизбежен, если мы ничего не предпримем. 
— Вы хотите сказать, мистер программист, — отозвался Лан Ил, — что Земля плохо кончит? 
— К сожалению, это так. 
Программист налил себе воды и перевернул страницу в записной книжке. 
— Итак, исходный объект — некто Бен Бакстер, умерший 12 апреля 1959 года. Ему следовало бы прожить по крайней мере еще десяток лет, чтобы оказать необходимое воздействие на события в мире. За это время Бен Бакстер купит у правительства Йеллоустонский парк. Он сохранит его как парк, с той разницей, что заведет там правильное лесное хозяйство. Коммерчески это предприятие блестяще себя оправдает. Бакстер приобретет и другие обширные земельные владения в Северной и Южной Америке. Наследники Бакстера на ближайшие двести лет станут королями древесины, им будут принадлежать огромные лесные массивы по всему земному шару. Их стараниями — вплоть до нашего времени — сохранятся на земле большие лесные районы. Если же Бакстер умрет... 
И Джеймс безнадежно махнул рукой. 
— Со смертью Бакстера леса будут истреблены задолго до того, как правительства осознают, что отсюда воспоследует. А потом наступит Великая засуха ...03 года, которой не смогут противостоять еще сохранившиеся в мире скудные лесные зоны. И, наконец, придет наше время, когда в связи с истреблением деревьев естественный цикл углерод углекислый газ кислород нарушен, когда все окислительные процессы прекратились и нам остаются только кислородные подушки как единственное средство сохранения жизни. 
— Мы опять сажаем леса, — вставил Аауи. 
— Да, но, пока они вырастут, пройдут сотни лет, даже если применять стимуляторы. А тем временем равновесие может быть еще больше нарушено. Вот что значит для нас Бен Бакстер. В его руках воздух, которым мы дышим. 
— Что ж, — заметил доктор Свег, — магистраль, в которой Бакстер умирает, явно не годится. Но ведь возможны и другие линии развития. 
— Их много, ответил Джеймс. — Но, как всегда, большинство отпадает. Вместе с Главной у нас остаются на выбор три. К сожалению, каждая из них предусматривает смерть Бена Бакстера 12 апреля 1959 года. 
Программист вытер взмокший лоб. 
— Говоря точнее, Бен Бакстер умирает 12 апреля 1959 года, во второй половине дня, в результате делового свидания с человеком по имени Нед Бринн. 
Роджер Битти, новый член совета, нервно откашлялся. 
— И это событие встречается во всех трех вариантах? 
— Вот именно! И в каждом Бакстер умирает по вине Бринна. 
Доктор Свег тяжело поднялся с места. 
— До сих пор совет не вмешивался в существующие линии развития. Но данный случай требует вмешательства! 
Члены совета одобрительно закивали. 
— Давайте же рассмотрим вопрос по существу, — предложил Аауи. Нельзя ли, поскольку этого требуют интересы Земли, совсем выключить Неда Бринна? 
— Невозможно, — отвечал программист. — Бринн и сам играет важную роль в будущем. Он добился на бирже преимущественного права на приобретение чуть ли не ста квадратных миль леса. Но для этого ему и требуется финансовая поддержка Бакстера. Вот если бы можно было помешать этой встрече Бринна с Бакстером... 
— Каким же образом? — спросил Битти. 
— А уж как вам будет угодно. Угрозы, убеждение, подкуп, похищение любое средство, исключая убийство. В нашем распоряжении три мира. Сумей мы задержать Бринна хотя бы в одном из них, это решило бы задачу. 
— Какой же метод предпочтительнее? — спросил Аауи. 
— Давайте испробуем разные, в каждом мире другой, — предложила мисс Чандрагор. — Это даст нам больше шансов. Но кто же займется этим — мы сами? 
— Что ж, нам и книги в руки, — ответил Эдвин Джеймс. — Мы знаем, что поставлено на карту. Тут требуется искусство маневрирования, доступное только политику. Каждая бригада будет действовать самостоятельно. Да и можно ли контролировать друг друга, находясь в разных временных рядах? 
— В таком случае, — подытожил доктор Свег, — пусть каждая бригада исходит из того, что другие потерпели поражение. 
— Да так оно, пожалуй, и будет, — невесело улыбнулся Джеймс. Давайте же делиться на бригады и договариваться о методах работы. 
1. 
Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. Ровно в час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании "Бакстер". Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще и на сходных условиях... 
Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде сквозила почти фанатическая гордость, а крепко стиснутые, губы выдавали непроходимое упрямство. В движениях проглядывала уверенность человека, постоянно наблюдающего за собой и умеющего видеть себя со стороны. 
Бринн уже собрался к выходу. Он зажал под мышкой трость и сунул в карман "Американских пэров" Сомерсета. 
Никогда не выходил он из дому без этого надежного провожатого. 
Напоследок он приколол к отвороту пиджака золотой значок в виде восходящего солнца — эмблему его звания. Бринн был уже камергер второго разряда и немало этим гордился. Многие считали, что он еще молод для такого высокого поста. Однако все соглашались в том, что Бринн не по возрасту ревниво относится к правам и обязанностям, присущим его положению. 
Он запер квартиру и направился к лифту. Здесь уже стояла кучка жильцов, в большинстве — простые обыватели, но среди прочих также и два шталмейстера. Когда лифт подошел, все расступились перед Бринном. 
— Славный денек, камергер, — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта. 
Бринн склонил голову ровно на дюйм, как и подобает в разговоре с простолюдином. Он неотступно думал о Бакстере. И все же краешком глаза приметил в клетке лифта высокого, ладно скроенного мужчину с золотистой кожей и характерным лицом полинезийца, что подтверждали и наискось поставленные глаза. Бринн еще подивился, что могло привести чужестранца в их прозаический многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по ежедневным встречам, но, конечно, не узнавал ввиду их скромного положения. 
Когда лифт спустился в вестибюль. Бринн уже и думать забыл о полинезийце. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел заранее все взвесить. Выйдя на улицу, в пасмурное, серенькое апрельское утро, он решил позавтракать в кафе "Принц Чарльз". 
Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого. 
— Ну-с, что скажете? — спросил Аауи. 
— Похоже, с ним каши не сваришь! — сказал Роджер Битти. 
Он дышал всей грудью, наслаждаясь свежим, чистым воздухом. Какая неслыханная роскошь — наглотаться кислорода! В их время даже у самых богатых закрывали на ночь кран кислородного баллона. 
Оба следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая, энергично вышагивающая фигура была хорошо заметна даже в утренней нью-йоркской толчее. 
— Заметили, как он уставился на вас в лифте? — спросил Битти. 
— Заметил, — ухмыльнулся Аауи. — Думаете, чует сердце? 
— Насчет его чуткости не поручусь. Жаль, что времени у нас в обрез. 
Аауи пожал плечами. 
— Это был наиболее удобный вариант. Другой приходился на одиннадцать лет раньше. И мы все равно дожидались бы этого дня, чтобы перейти к прямым действиям. 
— По крайней мере узнали бы, что он за птица. Такого, пожалуй, не запугаешь. 
— Похоже, что так. Но ведь мы сами избрали этот метод. 
Они по-прежнему шли за Бринном, наблюдая, как толпа расступается перед ним, а он идет вперед, не глядя ни вправо, ни влево. И тут-то и началось. 
Углубившись в себя, Бринн налетел на осанистого румяного толстяка; пурпурный с серебром медальон крестоносца первого ранга украшал его грудь. 
— Куда лезете, не разбирая дороги? — пролаял крестоносец. 
Бринн уже видел, с кем имеет дело. Проглотив оскорбление, он сказал: 
— Простите, сэр! 
Но крестоносец не склонен был прощать. 
— Взяли моду соваться под ноги старшим! 
— Я нечаянно, — сказал Бринн, побагровев от сдерживаемой злобы. Вокруг них собралось простонародье. Окружив плотным кольцом обоих разодетых джентльменов, зрители подталкивали друг друга и посмеивались с довольным видом. 
— Советую другой раз смотреть по сторонам! — надсаживался толстяк крестоносец. — Шатается по улицам как помешанный. Вашу братию надо еще не так учить вежливости. 
— Сэр! — ответствовал Бринн, храня судорожное спокойствие. — Если вам угодно меня проучить, я с удовольствием встречусь с вами в любом месте, с любым оружием в руках, какое вы соблаговолите выбрать... 
— Мне? Встретиться с вами? — Казалось, крестоносец ушам своим не верит. 
Мой ранг дозволяет это, сэр! 
— Ваш ранг? Да вы на пять разрядов ниже меня, дубина! Молчать, а не то я прикажу своим слугам — они тоже не вам чета, — пусть поучат вас вежливости. А теперь прочь с дороги! 
И крестоносец, оттолкну Бринна, горделиво прошествовал дальше. 
— Трус! — бросил ему вслед Бринн; лицо у него пошло красными пятнами. Но он сказал это тихо, как отметил кто-то в толпе. Зажав в руке трость, Бринн повернулся к смельчаку, но толпа уже расходилась, посмеиваясь. 
— Разве здесь еще разрешены поединки? — удивился Битти. 
— А как же! — кивнул Аауи, — Они ссылаются на прецедент 1804 года, когда Аарон Бэрр убил на дуэли Александра Гамильтона. 
— Пора приниматься за дело! — напомнил Битти. — Вот только обидно, что мы плохо снаряжены. 
— Мы взяли с собой все, что могли захватить. Придется этим ограничиться. 
В кафе "Принц Чарльз" Бринн сел за один из дальних столиков. У него дрожали руки; усилием воли он унял дрожь. Будь он проклят, этот крестоносец первого ранга! Чванный задира и хвастун! От дуэли он, конечно, уклонился. Спрятался за преимущества своего звания. 
В душе у Бринна нарастал гнев, зловещий, черный. Убить бы этого человека — и плевать на все последствия! Плевать на весь свет! Он никому не позволит над собой издеваться... Спокойнее, говорил он себе. После драки кулаками не машут. Надо думать о Бене Бакстере и о предстоящем важнейшем свидании. Справившись с часами, он увидел, что скоро одиннадцать. Через два с половиной часа он должен быть в конторе у Бакстера и... 
— Чего изволите, сэр? — спросил официант. 
— Горячий шоколад, тосты и яйца пашот. 
— Не угодно ли картофеля фри? 
— Если бы мне нужен был ваш картофель, я бы так и сказал! напустился на него Бринн. 
Официант побледнел, сглотнул и, прошептав: "Да, сэр, простите, сэр!", поспешил убраться. 
Этого еще не хватало, подумал Бринн. Я уже и на прислугу кричу. Надо взять себя в руки. 
— Нед Бринн! 
Бринн вздрогнул и огляделся. Он ясно слышал, как кто-то шепотом произнес его имя. Но рядом на расстоянии двадцати футов никого не было видно. 
— Бринн! 
— Это еще что? — Недовольно буркнул Бринн. — Кто со мной говорит? 
— Ты нервничаешь, Бринн, ты не владеешь собой. Тебе необходим отдых и перемена обстановки. 
Бринн побледнел под загаром и внимательно огляделся. В кафе почти никого не было. Только три пожилые дамы сидели ближе к выходу да двое мужчин за ними были, видно, заняты серьезным разговором. 
— Ступай домой, Бринн, и отдохни как следует. Выключись, пока есть возможность. 
— У меня важное деловое свидание, — отвечал Бринн дрожащим голосом. 
— Дела важнее душевного здоровья? — иронически спросил голос. 
— Кто со мной говорит? 
— С чего ты взял, что кто-то с тобой говорит? 
— Неужто я говорю сам с собой? 
— А это тебе видней! 
— Ваш заказ, сэр! — подлетел к нему официант. 
— Что? — заорал на него Бринн. 
Официант испуганно отпрянул. Часть шоколада пролилась на блюдце. 
— Сэр? — спросил он срывающимся голосом. 
— Что вы тут шмыгаете, болван! 
Официант вытаращил глаза на Бринна, поставил поднос и убежал. Бринн подозрительно поглядел ему вслед. 
— Ты не в таком состоянии, чтобы с кем-то встречаться, — настаивал голос. — Ступай домой, прими что-нибудь, постарайся уснуть и прийти в себя. 
— Но что случилось, почему? 
— Твой рассудок в опасности! Голос, который ты слышишь, — последняя судорожная попытка твоего разума сохранить равновесие. Это серьезное остережение. Бринн. Прислушайся к нему! 
— Неправда! — воскликнул Бринн. — Я здоров! Я совершенно... 
— Прошу прощения, — раздулся голос у самого его плеча. Бринн вскинулся, готовый дать отпор этой новой попытке нарушить его уединение. Над ним навис синий полицейский мундир. На плечах белели эполеты лейтенанта-нобиля. 
Бринн проглотил подступивший к горлу комок. 
— Что-нибудь случилось, лейтенант? 
— Сэр, официант и хозяин кафе уверяют, что вы говорите сами с собой и угрожаете насилием. 
— Чушь какая! — огрызнулся Бринн. 
— Это верно! Верно! Ты сходишь с ума! — взвизгнул у него в голове голос. 
Бринн уставился на грузную фигуру полицейского: он, конечно, тоже слышал голос. Но лейтенант-нобиль, должно быть, ничего не слышал. Он все так же строго взирал на Бринна. 
— Враки! — сказал Бринн, уверенно отвергая показания какого-то лакея. 
— Но я сам слышал! — возразил лейтенант-нобиль. 
— Видите ли, сэр, в чем дело, — начал Бринн, осторожно подыскивая слова. — Я действительно... 
— Пошли его к черту, Бринн! — завопил голос. — Какое право он имеет тебя допрашивать! Двинь ему в зубы! Дай как следует! Убей его! Сотри в порошок! 
А Бринн продолжал, перекрывая этот галдеж в голове: 
— Я действительно говорил сам с собой, лейтенант. У меня, видите ли, привычка думать вслух. Я таким образом лучше привожу свои мысли в порядок. 
Лейтенант-нобиль слегка кивнул. 
— Но вы угрожали насилием, сэр, без всякого повода! 
— Без повода? А разве холодные яйца не повод, сэр? А подмоченные тосты и пролитый шоколад не повод, сэр? 
— Яйца были горячие, — отозвался с безопасного расстояния официант. 
— А я говорю — холодные, и дело с концом! Не заставите же вы меня спорить с лакеем! 
— Вы абсолютно правы! — подтвердил лейтенант-нобиль, кивая на сей раз в полную силу. — Но я бы попросил вас, сэр, немного унять свой гнев, хоть вы и абсолютно правы. Чего можно ждать от простонародья? 
— Еще бы! — согласился Бринн. — Кстати, сэр, я вижу пурпурную оторочку на ваших эполетах. Уж не в родстве ли вы с О'Доннелом из Лосиной Сторожки? 
— Как же! Мой третий кузен по материнской линии. — Теперь лейтенант-нобиль увидел восходящее солнце на груди у Бринна. — Кстати, мой сын стажируется в юридической корпорации "Чемберлен-Холлс". Высокий малый, его зовут Кэллехен. 
— Я запомню это имя, — обещал Бринн. 
— Яйца были горячие! — не унимался официант. 
— С джентльменом лучше не спорить! — оборвал его офицер. — Это может вам дорого обойтись. Всего наилучшего, сэр! — Лейтенант-нобиль козырнул Бринну и удалился. 
Уплатив по счету, Бринн последовал за ним. Он, правда, оставил официанту щедрые чаевые, но про себя решил, что ноги его больше не будет в кафе "Принц Чарльз". 
— Вот пройдоха! — с досадой воскликнул Аауи, пряча в карман свой крохотный микрофон. — А я было думал, что мы его прищучили. 
— И прищучили б, когда бы он хоть немного сомневался в своем разуме. Что ж, перейдем к более решительным действиям. Снаряжение при вас? 
Аауи вытащил из кармана две пары медных наручников и одну из них передал Битти. 
— Смотрите не потеряйте, — предупредил он. — Мы обещали вернуть их в Музей археологии. 
— Совершенно верно. А что, пройдет сюда кулак? Да, да, вижу. 
Они уплатили по счету и двинулись дальше. 
Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним происходит. 
Эти голоса, звучащие в голове... 
Может быть, он и в самом деле утратил власть над собой? Один из его дядей с материнской стороны провел последние годы в специальном санатории. Пресенильный психоз... Уж не действуют ли и в нем какие-то скрытые разрушительные силы? 
Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант. Надпись на носу гласила: "Тезей". 
Куда эта махина держит путь? Возможно, что в Италию. И Бринн представил себе лазурное небо, щедрое солнце, вино и полный, блаженный отдых. Нет, это не для него! Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил — такова доля, которую он сам избрал. Пусть это даже грозит его рассудку — он так и будет тащить свой груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом. 
Но почему же, спрашивал он себя. Он человек обеспеченный. Дело его само о себе позаботится. Что мешает ему сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем? 
Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ничто этому не мешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и сила воли. Если у него хватило духу создать такое предприятие, то хватит и на то, чтобы от него отказаться, сбросить все с плеч и уехать не оглядываясь. К черту Бакстера, говорил он себе. 
Душевное здоровье — вот что всего важнее! Он сядет на пароход сейчас же, сию минуту, а с дороги пошлет компаньонам телеграмму, где им все... 
По пустынной улице приближались к нему двое прохожих. Одного он узнал по золотисто-смуглой коже и характерным чертам полинезийца. 
— Мистер Бринн? — обратился к нему другой, мускулистый мужчина с копной рыжеватых волос. 
— Что вам угодно? — спросил Бринн. 
Но тут полинезиец без предупреждения обхватил его обеими руками, пригвоздив к месту, а рыжеволосый сбоку огрел кулаком, в котором поблескивало что-то металлическое. Взвинченные нервы Бринна реагировали с молниеносной быстротой. Недаром во время Второго мирового крестового похода он служил в неистовых рыцарях. Еще и теперь, много лет спустя, у него безошибочно действовали рефлексы. 
Уклонившись от удара рыжеволосого, он сам двинул полинезийцу локтем в живот. Тот охнул и на какую-то секунду ослабил захват. Бринн воспользовался этим, чтобы вырваться. 
Он наотмашь ударил полинезийца тыльной стороной руки и попал в гортанный нерв. Полинезиец задохнулся и упал как подкошенный. В ту же секунду рыжеволосый навалился на Бринна и стал молотить медным кастетом. Бринн лягнул его, промахнулся — и заработал сильный удар в солнечное сплетение. У Бринна перехватило дыхание, в глазах потемнело. И сразу же на него обрушился новый удар, пославший его на землю почти в бессознательном состоянии. Но тут противник допустил ошибку. 
Рыжеволосый хотел с силой наподдать ему ногой, но плохо рассчитал удар. Воспользовавшись этим, Бринн схватил его за ногу и рванул. Потеряв равновесие, рыжеволосый рухнул на мостовую и треснулся затылком. 
Бринн кое-как поднялся, переводя дыхание. Полинезиец лежал навзничь с посиневшим лицом, делая руками и ногами слабые плавательные движения. Его товарищ валялся замертво, с волос его капала кровь. 
Следовало бы сообщить в полицию, мелькнуло в уме у Бринна. А вдруг он прикончил рыжеволосого! Это даже в самом благоприятном случае непредумышленное убийство. Да еще лейтенант-нобиль доложит о его странном поведении. 
Бринн огляделся. Никто не видел их драки. Пусть его противники, если сочтут нужным, заявят в полицию. 
Все как будто становилось на место. Пару эту, конечно, подослали конкуренты, они не прочь перебить у него сделку с Бакстером. Таинственные голоса — тоже какой-то их фокус. Зато уж теперь им не остановить его. Все еще задыхаясь на ходу, Бринн помчался в контору Бакстера. Он уже не думал о поездке в Италию. 
— Живы? — раздался откуда-то сверху знакомый голос. 
Битти медленно приходил в сознание. На какое-то мгновение он испугался за голову, но, слегка до нее дотронувшись, успокоился: покамест цела. 
— Чем это он меня стукнул? 
— Похоже, что мостовой, — ответил Аауи. — К сожалению, я был беспомощен. Со мной он расправился на заре событий. 
Битти присел и схватился за голову; она невыносимо болела. 
— Ну и вояка! Призовой боец! 
— Мы его недооценили, — сказал Аауи. — У него чувствуется выучка. Ну как, ноги вас еще носят? 
— Пожалуй, что да, — отвечал Битти, поднимаясь с земли. — А ведь, наверно, уже поздно? 
— Да, без малого час. Свидание назначено на час тридцать. Авось удастся расстроить его в конторе у Бакстера. 
Не прошло и пяти минут, как они схватили такси и на полной скорости примчались к внушительному зданию. 
Хорошенькая молодая секретарша уставилась на них с открытым ртом. Сидя в такси, они немного пообчистились, но все еще выглядели весьма неавантажно. У Битти голова была кое-как перевязана платком; лицо полинезийца приобрело зеленоватый оттенок. 
— Что вам угодно? — спросила секретарша. 
— Сегодня в час тридцать у мистера Бакстера деловое свидание с мистером Бринном, — начал Аауи самым своим официальным тоном. 
— Да-а-а... 
Стенные часы показывали час семнадцать... 
— Нам необходимо повидать мистера Бринна еще до этой встречи. Если не возражаете, мы подождем его здесь. 
— Сделайте одолжение! Но мистер Бринн уже в кабинете. 
— Вот как? А ведь половины второго еще нет! 
— Мистер Бринн приехал заблаговременно. И мистер Бакстер принял его раньше. 
— У меня срочный разговор, — настаивал Аауи. 
— Приказано не мешать. — Вид у девушки был испуганный, и она уже потянулась к кнопке на столе. 
Собирается звать на помощь, догадался Аауи. Такой человек, как Бакстер, разумеется, шагу не ступит без охраны. Встреча уже состоялась, не лезть же напролом. Быть может, предпринятые ими шаги изменили ход событий. Быть может, Бринн вошел в кабинет к Бакстеру уже другим человеком: утренние приключения не могли пройти для него бесследно. 
— Не беспокойтесь, — сказал он секретарше, — мы подождем его здесь. 
Бен Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой. Мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблемой палаты лордов Уоллстрита. 
Бринн добрых полчаса излагал свое предложение; он усеял бумагами письменный стол Бакстера, он сыпал цифровыми данными, ссылался на господствующие тенденции, намечал перспективы. И теперь, обливаясь потом, ждал ответного слова Бакстера. 
— Гм-м-м, — промычал Бакстер. 
Бринн ждал. В висках стучало, голова была точно свинцом налита, желудок свело спазмом. Вот что значит отвыкнуть от драки. И все же он надеялся кое-как дотерпеть. 
— Ваши условия граничат с нелепостью, — сказал Бакстер. 
— Сэр?.. 
— Я сказал — с нелепостью! Вы что, туги на ухо, мистер Бринн? 
— Отнюдь нет, — ответил мистер Бринн. 
— Тем лучше. Ваши условия были бы уместны, если бы мы говорили на равных. Но это не тот случай, мистер Бринн. И когда фирма, подобная вашей, ставит такие условия "Предприятиям Бакстера", это звучит по меньшей мере нелепо. 
Бринн прищурился. Бакстера недаром считают чемпионом ближнего боя. Это не личное оскорбление, внушал он себе. Обычный деловой маневр, он и сам к нему прибегает. Вот как на это надо смотреть! 
— Разрешите вам напомнить, — возразил Бринн, — о ключевом положении упомянутой лесной территории. При достаточном финансировании мы могли бы почти неограниченно ее расширить, не говоря уже... 
— Мечты, надежды, посулы, — вздохнул Бакстер. — Может, идея чего-то и стоит, но вы не сумели подать ее как следует. 
Разговор чисто деловой, успокаивал себя Бринн. Он не прочь меня субсидировать, по всему видно. Я и сам предполагал пойти на уступки. Все идет нормально. Просто он торгуется, сбивает цену. Ничего личного... 
Но Бринну очень уж досталось. Краснолицый крестоносец, таинственный голос в кафе, мимолетная мечта о свободе, драка с двумя прохожими... Он чувствовал, что сыт по горло... 
— Я жду от вас, мистер Бринн, более разумного предложения. Такого, которое бы соответствовало скромному, я бы даже сказал — подчиненному положению вашей фирмы. 
Зондирует почву, говорил себе Бринн. Но терпение его лопнуло. Бакстер не выше его по рождению! Как он смеет с ним так обращаться! 
— Сэр! — пролепетал он помертвевшими губами. — Это звучит оскорбительно. 
— Что? — отозвался Бакстер, и в его холодных глазах почудилась Бринну усмешка. — Что звучит оскорбительно? 
— Ваше заявление, сэр, да и вообще ваш тон. Предлагаю вам извиниться! 
Бринн вскочил и ждал, застыв в деревянной позе. Голова нечеловечески трещала, спазм в желудке не отпускал. 
— Не понимаю, почему я должен просить извинения, — возразил Бакстер. — Не вижу смысла связываться с человеком, который не способен отделить личное от делового. 
Он прав, думал Бринн. Это мне надо просить извинения. 
Но он уже не мог остановиться и очертя голову продолжал: 
— Я вас предупредил, сэр! Просите извинения! 
— Так нам не столковаться, — сказал Бакстер. — А ведь, по чести говоря, мистер Бринн, я рассчитывал войти с вами в дело. Хотите, я постараюсь говорить разумно — постарайтесь и вы отвечать разумно. Не требуйте от меня извинений, и продолжим наш разговор. 
— Не могу! — сказал Бринн, всей душой жалея, что не может. — Просите извинения, сэр! 
Небольшой, но крепко сбитый Бакстер поднялся и вышел из-за стола. Лицо его потемнело от гнева. 
— Пошел вон, наглый щенок! Убирайся подобру-поздорову, пока тебя не вывели, ты, взбесившийся осел! Вон отсюда! 
Бринн готов был просить прощения, но вспомнил: красный крестоносец, официант и те два разбойника... Что-то в нем захлопнулось. Он выбросил вперед руку и нанес удар, подкрепив его всей тяжестью своего тела. 
Удар пришелся по шее и притиснул Бакстера к столу. Глаза у него потускнели, и он медленно сполз вниз. 
— Прошу прощения! — крикнул Бринн. — Мне страшно жаль! Прошу прощения! 
Он упал на колени рядом с Бакстером. 
— Ну как, пришли в себя, сэр? Мне страшно жаль! Прошу прощения... 
Какой-то частью сознания, не утратившей способности рассуждать, он говорил себе, что впал в неразрешимое противоречие. Потребность в действии была в нем так же сильна, как потребность просить прощения. Вот он и разрешил дилемму, попытавшись сделать и то и другое, как бывает в сумятице душевного разлада: ударил, а затем попросил прощения. 
— Мистер Бакстер! — окликнул он в испуге. 
Лицо Бакстера налилось синевой, из уголка рта сочилась кровь. И тут Бринн заметил, что голова лежит под необычным углом к туловищу. 
— О-о-ох... — только и выдохнул Бринн. 
Прослужив три года в неистовых рыцарях, он не впервой видел сломанную шею. 
2. 
Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. Ровно в час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании "Бакстер". Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще и на сходных условиях... 
Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде чувствовалась сердечная доброта, а выразительный рот говорил о несокрушимом благочестии. Он двигался легко и свободно, как человек чистой души, не привыкший размышлять над своими поступками. 
Бринн уже собрался к выходу. Он зажал под мышкой молитвенный посох и сунул в карман "Руководство к праведной жизни" Норстеда. Никогда не выходил он из дому без этого надежного провожатого. 
Напоследок он приколол к отвороту пиджака серебряный значок в виде серпа — эмблему его сана. Бринн был посвящен в сан аскета второй степени западнобуддистской конгрегации, и это даже вселяло в него известную гордость, конечно, сдержанную гордость, дозволительную аскету. Многие считали, что он еще молод для звания мирского священника, однако все соглашались в том, что Бринн не по возрасту ревностно блюдет права и обязанности своего сана. 
Он запер квартиру и направился к лифту. Здесь уже стояла кучка жильцов, в большинстве — западные буддисты, но также два ламаиста. Когда лифт подошел, все расступились перед Бринном. 
— Славный денек, брат мой! — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта. 
Бринн склонил голову ровно на дюйм, в знак обычного скромного приветствия пастыря пасомому. Он неотступно думал о Бене Бакстере. И все же краешком глаза приметил в клетке лифта прелестную, холеную девушку с волосами черными как вороново крыло, с пикантным смугло-золотистым личиком. Индианка, решил про себя Бринн, и еще подивился, что могло привести чужеземку в их прозаический многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по внешнему виду, но счел бы нескромностью раскланиваться с ними. 
Когда лифт спустился в вестибюль, Бринн уже и думать забыл об индианке. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел все заранее взвесить. Выйдя на улицу в серенькое, пасмурное апрельское утро, он решил позавтракать в "Золотом лотосе". Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого. 
— Остаться бы здесь навсегда и дышать этим воздухом! — воскликнула Джанна Чандрагор. 
Лан Ил слабо улыбнулся. 
— Возможно, нам удастся дышать им в наше время. Как он вам показался? 
— Уж очень доволен собой и должно быть, ханжа и святоша. 
Они следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая фигура выделялась даже в нью-йоркской утренней толчее. 
— А ведь глаз не сводил с вас в лифте, — заметил Ил. 
— Заметила. Видный мужчина, не правда ли? 
Лан Ил удивленно вскинул брови, но ничего не сказал. Они по-прежнему шли за Бринном, наблюдая, как толпа расступается перед ним из уважения к его сану. И тут-то и началось. 
Углубившись в себя, Бринн налетел на осанистого румяного толстяка, облаченного в желтую рясу западнобуддистского священника. 
— Простите, младший брат мой, я, кажется, помешал вашим размышлениям? — молвил священник. 
— Это всецело моя вина, отец. Ибо сказано: пусть юность рассчитывает свои шаги, — ответствовал Бринн. 
Священник покачал головой. 
— В юности живет мечта о будущем, и старости надлежит уступать ей дорогу. 
— Старость — наш путеводитель и дорожный указатель, смиренно, но настойчиво возразил Бринн. — Все авторы единодушны в этом. 
— Если вы чтите старость, — возразил священник, — внемлите же и слову старости о том, что юности надлежит давать дорогу. И пожалуйста, без возражений, возлюбленный брат мой! 
Бринн с обдуманно любезной улыбкой отвесил низкий поклон. Священник тоже поклонился, и каждый пошел своей дорогой. Бринн ускорил шаг: он крепче зажал в руке молитвенный посох. До чего это похоже на священника ссылаться на свой преклонный возраст как на аргумент в пользу юности. Да и вообще в учении западных буддистов много кричащих противоречий. Но Бринну было сейчас не до них. 
Он вошел в кафе "Золотой лотос" и сел за один из дальних столиков. Перебирая пальцами сложный узор на своем молитвенном посохе, он чувствовал, что раздражение его проходит. Почти мгновенно вернулось к нему то ясное, бестревожное единство разума и чувства, которое так необходимо адепту праведной жизни. 
Но пришло время помыслить о Бене Бакстере. Человеку не мешает помнить и о своих преходящих обязанностях наряду с религиозными. Посмотрев на часы, он увидел, что уже без малого одиннадцать. Через два с половиной часа он будет в конторе у Бакстера и... 
— Что вам угодно? — спросил официант. 
— Воды и сушеной рыбки, если можно, — отвечал Бринн. 
— Не желаете ли картофеля фри? 
— Сегодня вишья, и это не положено, — ответствовал Бринн, из деликатности понизив голос. 
Официант побледнел, сглотнул и, прошептав: "Да, сэр, простите, сэр!", поспешил уйти. 
Напрасно я поставил его в глупое положение, упрекнул себя Бринн. Не извиниться ли? 
Но нет, он только больше смутит официанта. И Бринн со свойственной ему решительностью выбросил из головы официанта и стал думать о Бакстере. Если к лесной территории, которую он собирается купить, прибавить капиталы Бакстера и связи Бакстера, трудно даже вообразить... 
Бринн почувствовал безотчетную тревогу. Что-то неладное происходило за соседним столиком. Повернувшись, он увидел давешнюю смуглянку; она рыдала в крошечный носовой платочек. Маленький сморщенный старикашка безуспешно пытался ее утешить. 
Плачущая девушка бросила на Бринна исполненный отчаяния взгляд. Что мог сделать аскет, очутившийся в таком положении, как не вскочить и направить стопы к их столику! 
— Простите мою навязчивость, — сказал он, — я невольно стал свидетелем вашего горя. Быть может, вы одиноки в городе? Не могу ли я вам помочь? 
— Нам уже никто не поможет! — зарыдала девушка. 
Старичок беспомощно пожал плечами. 
Поколебавшись, Бринн присел к их столику. 
— Поведайте мне свое горе, — сказал он. — Неразрешимых проблем нет. Ибо сказано: через любые джунгли проходит тропа, и след ведет на самую недоступную гору. 
— Поистине так, — подтвердил старичок. — Но бывает, что человеческим ногам не под силу достигнуть конца пути. 
— В таких случаях, — возразил Бринн, — всяк помогает всякому — и дело сделано. Поведайте мне ваши огорчения, я всеми силами постараюсь вам помочь. 
Надо сказать, что Бринн-аскет превысил здесь свои полномочия. Подобные тотальные услуги лежат на обязанности священников высшей иерархии. Но Бринна так захватило горе девушки и ее красота, что он не дал себе времени подумать. 
— В сердце молодого человека заключена сила, это посох для усталых рук, — процитировал старичок. — Но скажите, молодой человек, исповедуете ли вы религиозную терпимость? 
— В полной мере! — воскликнул Бринн. — Это один из основных догматов западного буддизма. 
— Отлично! Итак, знайте, сэр, что я и моя дочь Джанна прибыли из Лхаграммы, из Индии, где поклоняются воплощению даритрийской космической функции. Мы приехали в Америку в надежде основать здесь небольшой храм. К несчастью, схизматики, чтящие воплощение Мари, опередили нас. Дочери моей надо возвращаться домой. Но фанатики марийцы покушаются на нашу жизнь, они поклялись камня на камне не оставить от даритрийской веры. 
— Разве может что-нибудь угрожать вашей жизни здесь, в сердце Нью-Йорка? — воскликнул Бринн. 
— Здесь больше, чем где бы то ни было! — сказала Джанна. — Людские толпы — маска и плащ для убийцы. 
— Мои дни и без того сочтены, — продолжал старик со спокойствием отрешенности. — Мне следует остаться здесь и завершить свой труд. Ибо так написано. Но я хотел бы, чтобы по крайней мере дочь моя благополучно вернулась домой. 
— Никуда я без тебя не поеду! — снова зарыдала Джанна. 
— Ты сделаешь то, что тебе прикажут, — заявил старик. 
Джанна робко потупилась под взглядом его черных сверлящих глаз. Старик повернулся к Бринну. 
— Сэр, сегодня во второй половине дня в Индию отплывает пароход. Дочери нужен провожатый — сильный, надежный человек, под чьим руководством и защитой она могла бы благополучно доехать. Все свое состояние я готов отдать тому, кто выполнит эту священную обязанность. 
На Бринна вдруг нашло сомнение. 
— Я просто ушам своим не верю, — начал он. — А вы не... 
Словно в ответ, старик вытащил из кармана маленький замшевый мешочек и вытряхнул на стол его содержимое. Бринн не считал себя знатоком драгоценных камней, и все же немало их прошло через его руки в бытность его религиозным инструктором в годы Второго мирового джехада. Он мог поклясться, что узнает игру рубинов, сапфиров, изумрудов и алмазов. 
— Все это ваше, — сказал старик. — Отнесите камни к ювелиру. Когда их подлинность будет подтверждена, вы, возможно, поверите и моему рассказу. Если же и это вас не убеждает... 
И он извлек из другого кармана толстый бумажник и передал его Бринну. Открыв его, Бринн увидел, что он набит крупными купюрами. 
— Любой банк удостоверит их подлинность, — продолжал старик. — Нет, нет, пожалуйста, я настаиваю, возьмите их себе. Поверьте, это лишь малая часть того, чем я рад буду отблагодарить вас за вашу великую услугу. 
Бринн был ошеломлен. Он старался уверить себя, что драгоценности, скорее всего, искусная подделка, а деньги, конечно, фальшивые. И все же знал, что это не так. Они настоящие. 
Но если богатство, которым так швыряются, не вызывает сомнений, то можно ли усомниться в рассказе старика? Истории известны случаи, когда действительно события превосходили чудеса волшебных сказок. Разве в "Книге золотых ответов" мало тому примеров? 
Бринн посмотрел на плачущую смуглянку, и его охватило великое желание зажечь радость в этих прекрасных глазах, заставить трагический рот улыбаться. Да и в обращенных к нему взорах красавицы угадывал он нечто большее, чем простой интерес к опекуну и защитнику. 
— Сэр! — воскликнул старик. — Возможно ли, что вы согласны, что вы готовы... 
— Можете на меня рассчитывать! — сказал Бринн. 
Старик бросился пожимать ему руку. Что до Джанны, то она только взглянула на своего избавителя, но этот взгляд стоил жаркого объятия. 
— Уезжайте сейчас же, не откладывая, — волновался старик. — Не будем терять времени. Возможно, в эту самую минуту нас караулит враг. 
— Но я не одет для дороги... 
— Неважно! Я снабжу вас всем необходимым... 
— ...к тому же друзья, деловые свидания... погодите! Дайте опомниться! 
Бринн перевел дыхание. Приключения в духе Гарун-альРашида заманчивы, спору нет, но нельзя же пускаться в них сломя голову. 
— У меня сегодня деловой разговор, — продолжал Бринн. — Я не вправе им манкировать. Потом можете мной располагать. 
— Как, рисковать жизнью Джанны? — воскликнул старик. — Уверяю вас, ничего с вами не случится. Хотите — пойдемте со мной. А еще лучше — у меня двоюродный брат служит в полиции. Я договорюсь с ним, и вам будет дана охрана. 
Девушка отвернула от него свое прекрасное печальное лицо. 
— Сэр, — сказал старик. — Пароход отходит в час, ни минутой позже! 
— Пароходы отходят чуть ли не каждый день, — вразумлял его Бринн. Мы сядем на следующий. У меня особо важное свидание. Решающее, можно сказать. Я добиваюсь его уже много лет. И речь не только обо мне. У меня дело, служащие, компаньоны. Уже ради них я не вправе им пренебречь. 
— Дело дороже жизни! — с горькой иронией воскликнул старик. 
— Ничего с вами не случится, — уверял Бринн. — Ибо сказано: "Зверь в джунглях пугается шагов..." 
— Я и сам знаю, что и где сказано. На моем челе и челе дочери смерть уже начертала свои магические письмена, и мы погибнем, если вы нам не поможете. Вы найдете Джанну на "Тезее" в каюте-люкс "2А". Ваша каюта "3А", соседняя. Пароход отчаливает ровно в час. Если вам дорога ее жизнь, приходите! 
Старик с дочерью встали и, уплатив по счету, удалились, не слушая доводов Бринна. В дверях Джанна еще раз на него оглянулась. 
— Ваша сушеная рыба, сэр! — подлетел к нему официант. 
Он все время вертелся поблизости, не решаясь беспокоить посетителей. 
— К черту рыбу! — взревел Бринн. Но тут же спохватился. — Тысяча извинений! Я совсем не вас имел в виду, — заверил он оторопевшего официанта. 
Он расплатился, оставив щедрые чаевые, и стремительно ушел. Ему надо было еще о многом подумать. 
— Эта сцена состарила меня лет на десять, она мне стоила последних сил, — пожаловался Лан Ил. 
— Признайтесь: она доставила вам огромное удовольствие, — возразила Джанна Чандрагор. 
— Что ж, вы правы, — энергично кивнув, согласился Лан Ил. Он маленькими глотками цедил вино, которое стюард принес им в каюту. — Вопрос в том, откажется ли Бринн от свидания с Бакстером и явится ли сюда? 
— Я ему как будто понравилась, — заметила Джанна. 
— Что лишь свидетельствует о его безошибочном вкусе. 
Джанна поблагодарила шутливым кивком. 
— Но что за историю вы придумали! Надо ли было наворачивать столько ужасов? 
— Это было абсолютно необходимо. Бринн сильная и целеустремленная натура. Но есть в нем и этакая романтическая жилка. И разве только волшебная сказка — под стать его самым напыщенным мечтам — заставит его изменить долгу. 
— А вдруг не поможет и волшебная сказка? — заметила Джанна в раздумье. 
— Увидим. Лично мне кажется, что он придет. 
— А я на это не рассчитываю. 
— Вы недооцениваете свою красоту и актерское дарование, моя дорогая! Впрочем, поживем — увидим. 
— Единственное, что нам остается, — сказала Джанна. 
Часы на письменном столике показывали сорок две минуты первого. 
Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним произошло. 
Эта прелестная, убитая горем девушка... 
Да, но как же долг, как же труд его преданных служащих — ведь именно сегодня ему предстояло завершить и увенчать его на письменном столе у Бакстера. Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант. Вон он, "Тезей". Бринн представил себе Индию, ее лазурное небо, щедрое солнце, вино и полный, блаженный отдых. Нет, все это не для него. Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил такова доля, которую он сам избрал. Пусть это даже значит лишиться прекраснейшей девушки в мире он так и будет тащить свой груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом! 
Но почему же, спрашивал себя Бринн, нащупывая в кармане замшевый мешочек. Материально он обеспечен. Дело его само о себе позаботится. Что мешает ему сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем? 
Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ничто этому не помешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и сила воли. Если у него хватило духу создать такое дело, то хватит и на то, чтобы от него отказаться, сбросить все с плеч и последовать велению сердца. 
К черту Бакстера, говорил он себе. Безопасность девушки важнее всего! Он сядет на пароход сейчас же, сию минуту и пошлет своим компаньонам телеграмму, где все им... 
Итак, решение принято. Он круто повернулся, спустился вниз по сходням и без колебаний поднялся на борт. Помощник капитана встретил его любезной улыбкой. 
— Ваше имя, сэр? 
— Нед Бринн. 
— Бринн, Бринн... — Помощник поискал в списке. — Что-то я не... О да! Вот вы где. Да, да, мистер Бринн! Ваша каюта на палубе А за номером 3. Разрешите пожелать вам приятного путешествия. 
— Спасибо, — сказал Бринн, поглядев на часы. Они показывали без четверти час. 
— Кстати, — спросил он помощника, — в котором часу вы отчаливаете? 
— В четыре тридцать, минута в минуту, сэр! 
— Четыре тридцать? Вы уверены? 
— Абсолютно уверен, мистер Бринн. 
— Мне сказали, в час по расписанию. 
— Да, так по расписанию, сэр! Но бывает, что мы задерживаемся на несколько часов. А потом без труда нагоняем в пути. 
Четыре тридцать! У него еще есть время. Он может вернуться, повидать Бена Бакстера и вовремя поспеть на пароход! 
Обе проблемы решены! 
Благословляя неисповедимую, но благосклонную судьбу, Бринн повернулся и бросился вниз по сходням. Ему удалось тут же схватить такси. 
Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой. Мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблемой смиренных служителей Уолл-стрита. 
Бринн добрых полчаса излагал свои предложения, ссылаясь на господствующие тенденции, намечая перспективы. И теперь, обливаясь потом, ждал ответного слова Бакстера. 
— Гм-м-м, — промычал Бакстер. 
Бринн ждал. В висках стучало, пустой желудок бил тревогу. В мозгу сверлила мысль, что надо еще поспеть на "Тезей". Он хотел скорее покончить с делами и ехать в порт. 
— Ваши условия слияния обеих фирм меня вполне устраивают, — сказал Бакстер. 
— Сэр! — только и выдохнул Бринн. 
— Повторяю: они меня устраивают. Вы что, туги на ухо, брат мой? 
— Во всяком случае, не для таких новостей, — заверил его Бринн с ухмылкой. 
— Лично меня очень обнадеживает слияние наших фирм, продолжал Бакстер, улыбаясь. — Я — прямой человек, Бринн, и я говорю вам безо всяких: мне нравится, как вы провели изыскания и какой подготовили материал, и нравится, как вы провели эту встречу. Мало того, вы и лично мне нравитесь! Меня радует наша встреча, и я верю, что слияние послужит нам на пользу. 
— Я тоже в это верю, сэр. 
Они обменялись рукопожатиями и встали из-за стола. 
— Я поручу своим адвокатам составить соглашение, исходя из нашей сегодняшней беседы. Вы получите его в конце недели. 
— Отлично! — Бринн колебался: сказать или не говорить Бакстеру о своем отъезде в Индию. И решил не говорить. Бумаги по его указанию перешлют на борт "Тезея", а об окончательных подробностях можно будет договориться по телефону. Так или иначе, в Индии он не задержится, доставит девушку благополучно домой и тут же вылетит обратно. 
Обменявшись новыми любезностями, будущие компаньоны начали прощаться. 
— У вас редкостный посох, — сказал Бакстер. 
— А, что? Да, да! Я получил его на этой неделе из Гонконга. Такой искусной резьбы, как в Гонконге, вы не найдете нигде. 
— Да, я знаю. А можно посмотреть ею поближе? 
— Конечно. Но осторожнее, пожалуйста, он легко открывается. 
Бакстер взял в руки искусно изукрашенную палку и надавил ручку. На другом ее конце выскочил клинок и слегка оцарапал ему ногу. 
— Вот уж верно, что легко, — сказал Бакстер. — Я легче не видывал. 
— Вы, кажется, порезались! 
— Ничего. Пустячная царапина. А клинок-то — дамасского литья! 
Они еще несколько минут беседовали о тройном значении клинка в западнобуддистском учении и о новейших течениях в западнобуддистском духовном центре в Гонконге. Бакстер сложил палку и вернул ее Бринну. 
— Да, посох отменный. Еще раз желаю вам доброго дня, дорогой брат, и... 
Бакстер оборвал на полуслове. Рот его так и остался открытым, глаза уставились в какую-то точку над головой Бринна. Бринн обернулся, но не увидел ничего, кроме стены. Когда же он снова повернулся к Бакстеру, тот уже весь посинел, в уголках рта собралась пена. 
— Сэр! — крикнул Бринн. 
Бакстер хотел что-то сказать, но не мог. Два нетвердых шага — и он рухнул на пол. 
Бринн бросился в приемную. 
— Врача! Скорее врача! — крикнул он испуганной девушке. 
А потом вернулся к Бакстеру. 
То, что он видел перед собой, был первый в Америке случай болезни, получившей впоследствии название гонконгской чумы. Занесенная сотнями молитвенных посохов, она вспышкой пламени охватила город, оставив за собой миллион трупов. Спустя неделю симптомы гонконгской чумы стали более известны горожанам, чем симптомы кори. 
Бринн видел перед собой первую жертву. 
С ужасом глядел он на терпкий ярко-зеленый оттенок, разлившийся по лицу и рукам Бакстера. 
3. 
Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. В час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании "Бакстер". Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще на сходных условиях... 
Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде чувствовался настоящий интерес к людям, мягко очерченный рот говорил о покладистом характере, доступном доводам разума. В движениях проглядывала уверенность человека, знающего свое место в жизни. 
Бринн уже собрался уходить. Он зажал под мышкой зонтик и сунул в карман экземпляр "Убийства в метро" в мягком переплете. Никогда он не выходил из дому без увлекательного детектива. 
Напоследок он приколол к отвороту пиджака ониксовый значок коммодора Океанского туристского клуба. Многие считали, что Бринн еще молод для такого высокого знака отличия. Но все соглашались в том, что он не по возрасту ревностно блюдет права и обязанности своего звания. Он запер квартиру и пошел к лифту. Здесь уже стояла кучка обитателей дома, в большинстве лавочники, но Бринн узнал среди них и двух дельцов. 
— Славный денек, мистер Бринн, — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта. 
— Надеюсь! — сказал Бринн, погруженный в размышления о Бене Бакстере. И все же краешком глаза он заметил в клетке лифта белокурого гиганта настоящего викинга, разговаривающего с плешивым коротышкой. Бринн еще подивился, что привело эту пару в их многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по ежедневным встречам, но не был еще ни с кем знаком, так как поселился здесь совсем недавно. 
Когда лифт спустился в вестибюль, Бринн уже и думать забыл о викинге. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел заранее все взвесить. Выйдя на улицу в пасмурное, серенькое апрельское утро, он решил позавтракать у Чайльда. 
Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого. 
— Ну-с, что скажете? — спросил доктор Свег. 
— По-моему, человек как человек. Похоже, что с ним можно сговориться. А впрочем, там видно будет. 
Они следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая, стройная фигура выделялась даже в утренней нью-йоркской толчее. 
— Я меньше всего сторонник насилия, — сказал доктор Свег. — Но в данном случае мое мнение: треснуть его по макушке — и дело с концом! 
— Этот способ избрали Аауи и Битти. Мисс Чандрагор и Лан Ил решили испробовать подкуп. А нам с вами поручено воздействовать убеждением. 
— А если он не поддастся убеждению? 
Джеймс пожал плечами. 
— Мне это не нравится, — сказал доктор Свег. 
Следуя за Бринном на расстоянии полуквартала, они увидели, как он налетел на какого-то румяного плотного бизнесмена. 
— Простите, — сказал Бринн. 
— Простите, — отозвался плотный бизнесмен. 
Небрежно кивнув друг другу, они продолжали свой путь. Бринн вошел в кафе Чайльда и уселся за один из дальних столиков. 
— Чего изволите, сэр? — спросил официант. 
— Яйца пашот, тосты, кофе. 
— Не угодно ли картофеля фри? 
— Нет, спасибо. 
Официант поспешил дальше. Бринн сосредоточил свои мысли на Бене Бакстере. При финансовой поддержке Бена Бакстера трудно даже вообразить... 
— Простите, сэр, — раздался голос. — Не разрешите ли с вами побеседовать? 
— О чем это? 
Бринн поднял глаза и увидел белокурого гиганта и его коротышку приятеля, с которыми столкнулся в лифте. 
— О деле чрезвычайного значения, — сказал коротышка. 
Бринн поглядел на часы. Без чего-то одиннадцать. До встречи с Бакстером оставалось еще два с половиной часа. 
Незнакомцы переглянулись и обменялись смущенными улыбками. Наконец коротышка прочистил горло. 
— Мистер Бринн, — начал он. — Меня зовут Эдвин Джеймс. Это мой коллега доктор Свег. Мы собираемся рассказать вам крайне странную на первый взгляд историю, однако я надеюсь, что вы терпеливо выслушаете нас. В заключение мы приведем ряд доказательств, которые, возможно, убедят, а возможно, и не убедят вас в справедливости нашего рассказа. 
Бринн нахмурился: это еще что за чудаки! Рехнулись они, что ли? Но незнакомцы были хорошо одеты и вели себя безукоризненно. 
— Ладно, валяйте, — сказал он. 
Час двадцать минут спустя Бринн воскликнул: 
— Ну и чудеса же вы мне порассказали! 
— Знаю. — Доктор Свег виновато пожал плечами. — Но наши доказательства... 
— ...производят впечатление. Покажите-ка мне еще раз эту первую штуковину! 
Свег передал ему просимое. Бринн почтительно уставился на небольшой блестящий предмет. 
— Ребята, а ведь если эта крохотулька действительно дает холод и тепло в таких количествах, электрические корпорации, думается мне, отвалят за нее не один миллиард. 
— Это продукт нашей техники, — сказал Главный программист, — как, впрочем, и другие устройства, которые вы видели. За исключением мотрифайера, во всем этом нет ничего принципиально нового, это результаты развития и усовершенствования сегодняшней технической мысли и практики. 
— А ваш талазатор! Простой, удобный и дешевый способ добывания пресной воды из морской! — Он уставился на обоих собеседников. — Хотя не исключено, конечно, что все эти изобретения — ловкая подделка. 
Доктор Свег вскинул брови. 
— Впрочем, я и сам кое-что смыслю в технике. И если это даже подделки, то эффект они дают такой же, как настоящие изобретения. Ох, морочите вы меня! Люди будущего! Этого еще не хватало! 
— Так, значит, вы верите тому, что мы рассказали насчет вас, Бена Бакстера и временной селекции? 
— Как сказать... — Бринн крепко задумался. — Верю условно. 
— И вы отмените свидание с Бакстером? 
— Не знаю. 
— Сэр! 
— Я говорю вам, что не знаю. Хватает же у вас нахальства! — Бринн все больше сердился. — Я работал как каторжный, чтобы этого добиться. Свидание с Бакстером — величайший шанс моей жизни. Другого такого шанса у меня не было и не будет. А вы предлагаете мне пожертвовать им ради какого-то туманного предсказания. 
— Предсказание отнюдь не туманное, — поправил его Джеймс. — Оно ясное и недвусмысленное. 
— К тому же речь не только обо мне. У меня дело, служащие, компаньоны и акционеры. Я обязан и ради них встретиться с Бакстером. 
— Мистер Бринн, — сказал Свег, — вспомните, что здесь поставлено на карту! 
— Да, верно, — хмуро отозвался Бринн. — Но вы говорили, что у вас там еще и другие бригады. А вдруг меня остановили в каком-то другом возможном мире. 
— Не остановили, нет! 
— Почем вы знаете? 
— Я не хотел говорить тем бригадам, — сказал Главный программист, но их надежды на успех так же призрачны, как и мои, — они близки к нулю. 
— Черт! — выругался Бринн. — Вы, ребята, ни с того ни с сего сваливаетесь на человека из прошлого и преспокойно требуете, чтобы он перешерстил всю свою жизнь. Какое, наконец, вы имеете право? 
— А что, если отложить свидание на завтра? — предложил доктор Свег. Это, пожалуй... 
— Свидание с Беном Бакстером не откладывают. Либо вы приходите в назначенное время, либо ждете — может быть, и всю жизнь, — чтоб он вам назначил другое. — Бринн поднялся. — Вот что я вам скажу. Я и сам не знаю, как поступлю. Я выслушал вас и более или менее вам верю, но ничего определенного сказать не могу. Мне надо самому принять решение. 
Доктор Свег и Джеймс тоже встали. 
— Ваше право! — сказал Главный программист Джеймс. — До свидания, мистер Бринн! Надеюсь, вы примете правильное решение. — Они обменялись рукопожатиями. 
Бринн поспешил к выходу. 
Доктор Свег и Джеймс проводили его глазами. 
— Ну как? — спросил Свег. — Похоже, склоняется?.. Или вы другого мнения? 
— Я не сторонник гаданий. Возможность что-то изменить в пределах одной временной линии маловероятна. Я в самом деле не представляю, как он поступит. 
Доктор Свег покачал головой, а потом глубоко втянул носом воздух. 
— Ничего дышится, а? 
— Да, воздух что надо, — отозвался Главный программист Джеймс. 
Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных океанских судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним произошло. 
Этот дурацкий рассказ... 
...которому он верил. 
Ну а как же его долг и все эти пропащие годы, ушедшие на то, чтобы добиться права покупки обширной лесной территории? А заключенные в сделке возможности, которые он хотел закрепить и увенчать сегодня за столом у Бак стера?! 
Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант "Тезей"... 
И Бринн представил себе Карибское море, лазурное небо тех краев, щедрое солнце, вино, полный, блаженный отдых. Нет, все это не для него! Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил — такова доля, которую он сам себе избрал. И чего бы это ему ни стоило, он так и будет тащить этот груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом. 
Но почему же, спрашивал он себя. Он обеспеченный человек. Дело его само о себе позаботится. Что ему мешает сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем? 
Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ни что этому не мешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и воля. Если у него хватило сил, чтобы преуспеть в делах, то хватит и на то, чтобы от них отказаться, сбросить все с плеч и последовать желанию сердца. 
А заодно спасти это проклятое дурацкое будущее. 
"К черту Бакстера!" — говорил он себе. 
Но все это было несерьезно. 
Будущее было слишком туманно, слишком далеко. Вся эта история, возможно, хитрый подвох, придуманный его конкурентами. 
Пусть будущее само о себе позаботится! Нед Бринн круто повернулся и зашагал прочь. Надо было торопиться, чтобы не опоздать к Бакстеру. 
Поднимаясь на лифте в небоскребе Бакстера, Бринн старался ни о чем не думать. Самое простое — действовать безотчетно. На шестнадцатом этаже он сошел и направился к секретарше. 
— Меня зовут Бринн. Мы сегодня условились встретиться с мистером Бакстером. 
— Да, мистер Бринн. Мистер Бакстер вас ждет. Проходите к нему без доклада. 
Но Бринн с места не сдвинулся, его захлестнуло волной сомнений. Он подумал о судьбе грядущих поколений, которым угрожает своим поступком, подумал о докторе Свеге и о Главном программисте Эдвине Джеймсе, об этих серьезных, доброжелательных людях. Не стали бы они требовать от него такой жертвы, если бы не крайняя необходимость. 
И еще одно обстоятельство пришло ему в голову... 
Среди грядущих поколений будут и его потомки. 
— Входите же, сэр! — напомнила ему девушка. 
Но что-то внезапно захлопнулось в мозгу у Бринна. 
— Я передумал, — сказал он каким-то словно чужим голосом. — Я отменяю свидание. Передайте мистеру Бакстеру, что... я очень сожалею обо всем. 
Он повернулся и, чтобы сразу поставить на этом точку, стремглав сбежал вниз с шестнадцатого этажа. 
В конференц-зале Всемирного планирующего совета пять представителей федеративных округов Земли сидели вокруг длинного стола в ожидании Эдвина Джеймса. Он вошел тщедушный человечек с причудливо некрасивым лицом. 
— Ваши доклады! — сказал он. 
Аауи, изрядно помятый после недавних приключений, поведал об их попытке применить насилие и о том, к чему это привело. 
— Если бы вы заранее не связали нам руки, результаты, возможно, были бы лучше, — добавил он в заключение. 
— Это еще как сказать, — отозвался Битти, пострадавший больше, чем Аауи. 
Лан Ил доложил о частичном успехе и полной неудаче их совместной попытки с мисс Чандрагор. Бринн уже готов был сопровождать их в Индию даже ценой отказа от свидания с Бакстером. К сожалению, ему представилась возможность сделать и то и другое. 
В заключение Лан Ил философически посетовал на возмутительно ненадежные расписания пароходных компаний. 
Главный программист Джеймс поднялся с места. 
— Нам желательно было найти будущее, в котором Бен Бакстер сохранил бы жизнь и успешно завершил бы свою задачу по скупке лесных богатств Земли. Наиболее перспективной в этом смысле представлялась нам Главная историческая линия, к которой мы с доктором Свегом и обратились. 
— И вы до сих пор ничего нам не рассказали, — попеняла ему с места мисс Чандрагор. — Чем же у вас кончилось? 
— Убеждение и призыв к разуму казались нам наилучшими методами воздействия. Поразмыслив как следует, Бринн отменил свидание с Бакстером. Однако... 
Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой; мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблема Уолл-стритского клуба. 
Он уже с полчаса сидел неподвижно, размышляя о цифрах, господствующих тенденциях и намечающихся перспективах. Затрещал зуммер внутреннего телефона. 
— Что скажете, мисс Кэссиди? 
— Приходил мистер Бринн. Он только что ушел. 
— Что такое? 
— Я и сама не понимаю, мистер Бакстер. Он приходил сказать, что отменяет свидание. 
— И как же он это выразил? Повторите дословно. 
— Сказал, что вы его ждете, и я предложила ему пройти в кабинет. Он посмотрел на меня очень странно и даже нахмурился. Я еще подумала: чем-то он расстроен. И снова предложила ему пройти к вам. И тогда он сказал... 
— Слово в слово, мисс Кэссиди! 
— Да, сэр! Он сказал: я передумал. Я отказываюсь от свидания. Передайте мистеру Бакстеру, что я очень сожалею обо всем. 
— И это все, что он сказал? 
— До последнего слова! 
— А потом что он сделал? 
— Повернулся и побежал вниз. 
— Побежал? 
— Да, мистер Бакстер. Он не стал ждать лифта. 
— Понимаю. 
— Вам еще что-нибудь нужно, мистер Бакстер? 
— Нет, больше ничего, мисс Кэссиди. Благодарю вас. 
Бакстер выключил внутренний телефон и тяжело повалился в кресло. 
Стаяло быть, Бринн уже знает! 
Это единственное возможное объяснение. Каким-то образом слухи просочились. Он думал, что никто не узнает, по крайней мере до завтра. Но чего-то он не предусмотрел. 
Губы его сложились в горькую улыбку. Он не обвинял Бринна, хотя не мешало бы тому зайти объясниться. А впрочем, нет. Пожалуй, так лучше. 
Но каким образом до него дошло? Кто сообщил ему, что промышленная империя Бакстера — колосс на глиняных ногах, что она рушится, крошится в самом основании? 
Если бы эту новость можно было утаить хоть на день; хотя бы на несколько часов! Он бы заключил соглашение с Бринном. Новое предприятие влило бы жизнь в дела Бакстера. К тому времени, как все бы узналось, он создал бы новую базу для своих операций. 
Бринн узнал — это его отпугнуло. Очевидно, знают все. А теперь уже никого не удержишь. Не сегодня завтра на него ринутся эти шакалы. А как же друзья, жена, компаньоны и маленькие люди... доверившие ему свою судьбу... 
Что ж, у него уже много лет как созрело решение на этот случай. 
Без колебаний Бакстер отпер ящик стола и достал небольшой пузырек. Он вынул оттуда две белые пилюли. 
Всю жизнь он жил по своим законам. Пришло время умереть по ним. 
Бен Бакстер положил пилюли на язык. Две минуты спустя он повалился на стол. 
Его смерть ускорила пресловутый биржевой крах 1959 года. 

Кое что задаром

Он как будто услышал чей-то голос. Но, может быть, ему просто почудилось? Стараясь припомнить, как всё это произошло, Джо Коллинз знал только, что он лежал на постели, слишком усталый, чтобы снять с одеяла ноги в насквозь промокших башмаках, и не отрываясь смотрел на расползшуюся по грязному жёлтому потолку паутину трещин — следил, как сквозь трещины медленно, тоскливо, капля за каплей просачивается вода.
Вот тогда, по-видимому, это и произошло. Коллинзу показалось, будто что-то металлическое поблёскивает возле его кровати. Он приподнялся и сел. На полу стояла какая-то машина — там, где раньше никакой машины не было.
И когда Коллинз уставился на неё в изумлении, где-то далеко-далеко незнакомый голос произнёс: «Ну вот! Это уже всё!»
А может быть, это ему и послышалось. Но машина, несомненно, стояла перед ним на полу.
Коллинз опустился на колени, чтобы её обследовать. Машина была похожа на куб — фута три в длину, в ширину и в высоту — и издавала негромкое жужжание. Серая зернистая поверхность её была совершенно одинакова со всех сторон, только в одном углу помещалась большая красная кнопка, а в центре — бронзовая дощечка. На дощечке было выгравировано: «Утилизатор класса А, серия АА-1256432». А ниже стояло: «Этой машиной можно пользоваться только по классу А».
Вот и всё.
Никаких циферблатов, рычагов, выключателей — словом, никаких приспособлений, которые, по мнению Коллинза, должна иметь каждая машина. Просто бронзовая дощечка, красная кнопка и жужжание.
— Откуда ты взялась? — спросил Коллинз.
Утилизатор класса А продолжал жужжать. Коллинз, собственно говоря, и не ждал ответа. Сидя на краю постели, он задумчиво рассматривал Утилизатор. Теперь вопрос сводился к следующему: что с ним делать?
Коллинз осторожно коснулся красной кнопки, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что у него нет никакого опыта обращения с машинами, которые «падают с неба». Что будет, если нажать эту кнопку? Провалится пол? Или маленькие зелёные человечки прыгнут в комнату через потолок?
Но чем он рискует? Он легонько нажал на кнопку.
Ничего не произошло.
— Ну что ж, сделай что-нибудь, — сказал Коллинз, чувствуя себя несколько подавленным.
Утилизатор продолжал всё так же тихонько жужжать.
Ладно, во всяком случае, машину всегда можно заложить. Честный Чарли даст ему не меньше доллара за один металл. Коллинз попробовал приподнять Утилизатор. Он не приподнимался. Коллинз попробовал снова, поднатужился что было мочи, и ему удалось на дюйм-полтора приподнять над полом один угол машины. Он выпустил машину и, тяжело дыша, присел на кровать.
— Тебе бы следовало призвать мне на помощь парочку дюжих ребят, — сказал Коллинз Утилизатору. Жужжание тотчас стало значительно громче, и машина даже начала вибрировать.
Коллинз ждал, но по-прежнему ничего не происходило. Словно по какому-то наитию, он протянул руку и ткнул пальцем в красную кнопку.
Двое здоровенных мужчин в грубых рабочих комбинезонах тотчас возникли перед ним. Они окинули Утилизатор оценивающим взглядом. Один из них сказал:
— Слава тебе господи, это не самая большая модель. За те, огромные, никак не ухватишься.
Второй ответил:
— Всё же это будет полегче, чем ковырять мрамор в каменоломне, как ты считаешь?
Они уставились на Коллинза, который уставился на них. Наконец первый сказал:
— Ладно, приятель, мы не можем прохлаждаться тут целый день. Куда тащить Утилизатор?
— Кто вы такие? — прохрипел наконец Коллинз.
— Такелажники. Разве мы похожи на сестёр Ванзагги?
— Но откуда вы взялись? — спросил Коллинз.
— Мы от такелажной фирмы «Поуха минайл», — сказал один. — Пришли, потому что ты требовал такелажников. Ну, куда тебе её?
— Уходите, — сказал Коллинз. — Я вас потом позову.
Такелажники пожали плечами и исчезли. Коллинз минуты две смотрел туда, где они только что стояли. Затем перевёл взгляд на Утилизатор класса А, который теперь снова мирно жужжал.
Утилизатор? Он мог бы придумать для машины название и получше. Исполнительница Желаний, например.
Нельзя сказать, чтобы Коллинз был уж очень потрясён. Когда происходит что-нибудь сверхъестественное, только тупые, умственно ограниченные люди не в состоянии этого принять. Коллинз, несомненно, был не из их числа. Он был блестяще подготовлен к восприятию чуда.
Почти всю жизнь он мечтал, надеялся, молил судьбу, чтобы с ним случилось что-нибудь необычайное. В школьные годы он мечтал, как проснётся однажды утром и обнаружит, что скучная необходимость учить уроки отпала, так как всё выучилось само собой. В армии он мечтал, что появятся какие-нибудь феи или джинны, подменят его наряд, и, вместо того чтобы маршировать в строю, он окажется дежурным по казарме.
Демобилизовавшись, Коллинз долго отлынивал от работы, так как не чувствовал себя психологически подготовленным к ней. Он плыл по воле волн и снова мечтал, что какой-нибудь сказочно богатый человек возымеет желание изменить свою последнюю волю и оставит всё ему. По правде говоря, он, конечно, не ожидал, что какое-нибудь такое чудо может и в самом деле произойди. Но когда оно всё-таки произошло, он уже был к нему подготовлен.
— Я бы хотел иметь тысячу долларов мелкими бумажками с незарегистрированными номерами, — боязливо произнёс Коллинз. Когда жужжание усилилось, он нажал кнопку. Большая куча грязных пяти — и десятидолларовых бумажек выросла перед ним. Это не были новенькие, шуршащие банкноты, но это, бесспорно, были деньги.
Коллинз подбросил вверх целую пригоршню бумажек и смотрел, как они, красиво кружась, медленно опускаются на пол. Потом снова улёгся на постель и принялся строить планы.
Прежде всего надо вывезти машину из Нью-Йорка — куда-нибудь на север штата, в тихое местечко, где любопытные соседи не будут совать к нему свой нос. При таких обстоятельствах, как у него, подоходный налог может стать довольно деликатной проблемой. А впоследствии, когда всё наладится, можно будет перебраться в центральные штаты или…
В комнате послышался какой-то подозрительный шум.
Коллинз вскочил на ноги. В стене образовалось отверстие, и кто-то с шумом ломился в эту дыру.
— Эй! Я у тебя ничего не просил! — крикнул Коллинз машине.
Отверстие в стене расширялось. Показался грузный краснолицый, мужчина, который сердито старался пропихнуться в комнату и уже наполовину вылез из стены.
Коллинз внезапно сообразил, что все машины, как правило, кому-нибудь принадлежат. Любому владельцу Исполнительницы Желаний не понравится, если машина пропадёт. И он пойдёт на всё, чтобы вернуть её себе. Он может не остановиться даже перед…
— Защити меня! — крикнул Коллинз Утилизатору и вонзил палец в красную кнопку.
Зевая, явно спросонок, появился маленький лысый человечек в яркой пижаме.
— Временная служба охраны стен «Саниса Лиик», — сказал он, протирая глаза. — Я — Лиик. Чем могу быть вам полезен?
— Уберите его отсюда! — взвизгнул Коллинз.
Краснолицый, дико размахивая руками, уже почти совсем вылез из стены. Лиик вынул из кармана пижамы кусочек блестящего металла. Краснолицый закричал:
— Постой! Ты не понимаешь! Этот малый…
Лиик направил на него свой кусочек металла. Краснолицый взвизгнул и исчез. Почти тотчас отверстие в стене тоже пропало.
— Вы убили его? — спросил Коллинз.
— Разумеется, нет, — ответил Лиик, пряча в карман кусочек металла. — Я просто повернул его вокруг оси. Тут он больше не полезет.
— Вы хотите сказать, что он будет искать другие пути? — спросил Коллинз.
— Не исключено, — сказал Лиик. — Он может испробовать микротрансформацию или даже одушевление. — Лиик пристально, испытующе поглядел на Коллинза. — А это ваш Утилизатор?
— Ну, конечно, — сказал Коллинз, покрываясь испариной.
— А вы по классу А?
— А то как же? — сказал Коллинз. — Иначе на что бы мне эта машина?
— Не обижайтесь, — сонно произнёс Лиик. — Это я по-дружески. — Он медленно покачал головой. — И куда только вашего брата по классу А не заносит. Зачем вы сюда вернулись? Верно, пишете какой-нибудь исторический роман?
Коллинз только загадочно улыбнулся в ответ.
— Ну, мне надо спешить дальше, — сказал Лиик, зевая во весь рот. — День и ночь на ногах. В каменоломне было куда лучше.
И он исчез, не закончив нового зевка.
Дождь всё ещё шёл, а с потолка капало. Из вентиляционной шахты доносилось чьё-то мирное похрапывание. Коллинз снова был один на один со своей машиной.
И с тысячью долларов в мелках бумажках, разлетевшихся по всему полу. Он нежно похлопал Утилизатор. Эти самые — по классу А — неплохо его сработали. Захотелось чего-нибудь — достаточно произвести вслух и нажать кнопку. Понятно, что настоящий владелец тоскует по ней.
Лиик сказал, что, быть может, краснолицый будет пытаться завладеть ею другим путём. А каким?
Да не всё ли равно? Тихонько насвистывая, Коллинз стал собирать деньги. Пока у него эта машина, он себя в обиду не даст.

В последующие несколько дней в образе жизни Коллинза произошла резкая перемена. С помощью такелажников фирмы «Поуха минайл» он переправил Утилизатор на север. Там он купил небольшую гору в пустынной части Аднрондакского горного массива и, получив купчую на руки, углубился в свои владения на несколько миль от шоссе. Двое такелажников, обливаясь потом, тащили Утилизатор и однообразно бранились, когда приходилось продираться сквозь заросли.
— Поставьте его здесь и убирайтесь, — сказал Коллинз. За последние дни его уверенность в себе чрезвычайно возросла.
Такелажники устало вздохнули и испарились. Коллинз огляделся по сторонам. Кругом, насколько хватало глаз, стояли густые сосновые и берёзовые леса. Воздух был влажен и душист. В верхушках деревьев весело щебетали птицы. Порой среди ветвей мелькала белка.
Природа! Коллинз всегда любил природу. Вот отличное место для постройки просторного внушительного дома с плавательным бассейном, теннисным кортом и, быть может, маленьким аэродромом.
— Я хочу дом, — твёрдо проговорил Коллинз и нажал красную кнопку.
Появился человек в аккуратном деловом сером костюме и в пенсне.
— Конечно, сэр, — сказал он, косясь прищуренным глазом на деревья, — но вам всё-таки следует несколько подробнее развить свою мысль. Хотите ли вы что-нибудь в классическом стиле вроде бунгало, ранчо, усадебного дома, загородного особняка, замка, дворца? Или что-нибудь примитивное, на манер шалаша или иглу? По классу А вы можете построить себе и что-нибудь ультрасовременное, например дом с полуфасадом, или здание в духе Обтекаемой Протяжённости, или дворец в стиле Миниатюрной Пещеры.
— Как вы оказали? — переспросил Коллинз. — Я не знаю. А что бы вы посоветовали?
— Небольшой загородный особняк, — не задумываясь ответил агент. — Они, как правило, всегда начинают с этого.
— Неужели?
— О, да. А потом перебираются в более тёплый климат и строят себе дворцы.
Коллинз хотел спросить ещё что-то, но передумал. Всё шло как по маслу. Эти люди считали, что он — класс А и настоящий владелец Утилизатора. Не было никакого смысла разочаровывать их.
— Позаботьтесь, чтоб всё было в порядке, — сказал он.
— Конечно, сэр, — сказал тот. — Это моя обязанность.
Остаток дня Коллинз провёл, возлежа на кушетке и потягивая ледяной напиток, в то время как строительная контора «Максимо олф» материализовала необходимые строительные материалы и возводила дом.
Получилось длинное приземистое сооружение из двадцати комнат, показавшееся Коллинзу в его изменившихся обстоятельствах крайне скромным. Дом был построен из наилучших материалов по проекту знаменитого Мига из Дегмы; интерьер был выполнен Тоуиджем; при доме имелись муловский плавательный бассейн и английский парк, разбитый по эскизу Виериена.
К вечеру всё было закончено, и небольшая строительная бригада сложила свои инструменты и испарилась.

Коллинз повелел своему повару приготовить лёгкий ужин. Потом он уселся с сигарой в просторной прохладной гостиной и стал перебирать в уме недавние события. Напротив него на полу, мелодично жужжа, стоял Утилизатор.
Прежде всего Коллинз решительно отверг всякие сверхъестественные объяснения случившегося. Разные там духи или демоны были тут совершенно ни при чём. Его дом выстроили самые обыкновенные человеческие существа, которые смеялись, божились, сквернословили, как всякие люди. Утилизатор был просто хитроумным научным изобретением, механизм которого был ему неизвестен и ознакомиться с которым он не стремился.
Мог ли Утилизатор попасть к нему с другой планеты? Непохоже. Едва ли там стали бы ради него изучать английский язык.
Утилизатор, по-видимому, попал к нему из Будущего. Но как?
Коллинз откинулся на спинку кресла и задымил сигарой. Мало ли что бывает, сказал он себе. Разве Утилизатор не мог просто провалиться в Прошлое? Может же он создавать всякие штуки из ничего, а ведь это куда труднее.
Как же, должно быть, прекрасно это Будущее, думал Коллинз. Машины — исполнительницы желаний! Какие достижения цивилизации! Всё, что от вас требуется, — это только пожелать себе чего-нибудь. Просто! Вот, пожалуйста! Со временем они, вероятно, упразднят и красную кнопку. Тогда всё будет происходить без малейшей затраты мускульной энергии.
Конечно, он должен быть очень осторожен. Ведь всё ещё существуют законный владелец машины и остальные представители класса А. Они будут пытаться отнять у него машину. Возможно, это фамильная реликвия…
Краем глаза он уловил какое-то движение. Утилизатор дрожал, словно сухой лист на ветру.
Мрачно нахмурясь, Коллинз подошёл к нему. Лёгкая дымка пара обволакивала вибрирующий Утилизатор. Было похоже, что он перегрелся.
Неужели он дал ему слишком большую нагрузку? Может быть, ушат холодной воды…
Тут ему бросилось в глаза, что Утилизатор заметно поубавился в размерах. Теперь каждое из его трех измерений не превышало двух футов, и он продолжал уменьшаться прямо-таки на глазах.
Владелец?! Или, может быть, эти — из класса А?! Вероятно, это и есть микротрансформацая, о которой говорил Лиик. Если тотчас чего-нибудь не предпринять, сообразил Коллинз, его Исполнитель Желаний станет совсем невидим.
— Охранная служба «Лиик»! — выкрикнул Коллинз. Он надавил на кнопку и поспешно отдёрнул руку. Машина сильно накалилась.
Лиик, в гольфах, спортивной рубашке и с клюшкой в руках появился в углу.
— Неужели каждый раз, как только я…
— Сделай что-нибудь! — воскликнул Коллинз, указывая на Утилизатор, который стал уже в фут высотой и раскалился докрасна.
— Ничего я не могу сделать, — сказал Лиик. — У меня патент только на возведение временных Стен. Вам нужно обратиться в Микроконтроль. — Он помахал ему своей клюшкой — и был таков.
— Микроконтроль! — заорал Коллинз и потянулся к кнопке. Но тут же отдёрнул руку. Кубик Утилизатора не превышал теперь четырех дюймов. Он стал вишнёво-красным и весь светился. Кнопка, уменьшившаяся до размеров булавочной головки, была почти неразличима.
Коллинз обернулся, схватил подушку, навалился на машину и надавил кнопку.
Появилась девушка в роговых очках, с блокнотом в руке и карандашом, нацеленным на блокнот.
— Кого вы хотите пригласить? — невозмутимо спросила она.
— Скорей, помогите мне! — завопил Коллинз, с ужасом глядя, как его бесценный Утилизатор делается всё меньше и меньше.
— Мистера Вергона нет на месте, он обедает, — сказала девушка, задумчиво покусывая карандаш. — Он объявил себя вне предела досягаемости. Я не могу его вызвать.
— А кого вы можете вызвать?
Она заглянула в блокнот.
— Мистер Вис сейчас в Прошедшем Сослагательном, а мистер Илгис возводит оборонительные сооружения в Палеолетической Европе. Если вы очень спешите, может быть, вам лучше обратиться в Транзит-Контроль. Это небольшая фирма, но они…
— Транзит-Контроль! Ладно, исчезни! — Коллинз сосредоточил всё своё внимание на Утилизаторе и придавил его дымящейся подушкой. Ничего не последовало. Утилизатор был теперь едва ли больше кубического дюйма, и Коллинз понял, что сквозь подушку ему не добраться до ставшей почти невидимой кнопки.
У него мелькнула было мысль махнуть рукой на Утилизатор. Может быть, уже пора. Можно продать дом, обстановку, получится довольно кругленькая сумма…
Нет! Он ещё не успел пожелать себе ничего по настоящему значительного! И не откажется от этой возможности без борьбы!
Стараясь не зажмуривать глаза, он ткнул в раскалённую добела кнопку негнущимся указательным пальцем.
Появился тощий старик в потрёпанной одежде. В руке у него было нечто вроде ярко расписанного пасхального яйца. Он бросил его на пол. Яйцо раскололось, из него с рёвом вырвался оранжевый дым, и микроскопический Утилизатор мгновенно всосал этот дым в себя, после чего тяжёлые плотные клубы дыма взмыли вверх, едва не задушив Коллинза, а Утилизатор начал принимать свою прежнюю форму. Вскоре он достиг нормальной величины и, казалось, нисколько не был повреждён. Старик отрывисто кивнул.
— Мы работаем дедовскими методами, но зато на совесть — сказал он, снова кивнул и исчез.
И опять Коллинзу показалось, что откуда-то издалека до него донёсся чей-то сердитый возглас.
Потрясённый, обессиленный, он опустился на пол перед машиной. Обожжённый палец жгло и дёргало.
— Вылечи меня, — пробормотал он пересохшими губами и надавил кнопку здоровой рукой.
Утилизатор зажужжал громче, а потом умолк совсем. Боль в пальце утихла, Коллинз взглянул на него и увидел, что от ожога не осталось и следа — даже ни малейшего рубца.
Коллинз налил себе основательную порцию коньяка и, не медля ни минуты, лёг в постель. В эту ночь ему приснилось, что за ним гонится гигантская буква А, но, пробудившись, он забыл свой сон.
Прошла неделя, и Коллинз убедился, что поступил крайне опрометчиво, построив себе дом в лесу. Чтобы спастись от зевак, ему пришлось потребовать целый взвод солдат для охраны, а охотники стремились во что бы то ни стало расположиться в его английском парке.
К тому же Департамент государственных сборов начал проявлять живой интерес к его доходам.
А главное, Коллинз сделал открытие, что он не так уж обожает природу. Птички и белочки — всё это, конечно, чрезвычайно мило, но с ними ведь особенно не разговоришься. А деревья, хоть и очень красивы, никак не годятся в собутыльники.
Коллинз решил, что он в душе человек городской. Поэтому с помощью такелажников «Поуха минайл», строительной конторы «Максимо олф», Бюро мгновенных путешествий «Ягтон» и крупных денежных сумм, вручённых кому следует, Коллинз перебрался в маленькую республику в центральной части Американского континента. И поскольку климат здесь был теплее, а подоходного налога не существовало вовсе, он построил себе большой, крикливо-роскошный дворец, снабжённый всеми необходимыми аксессуарами, кондиционерами, конюшней, псарней, павлинами, слугами, механиками, сторожами, музыкантами, балетной труппой — словом, всем тем, чем должен располагать каждый дворец. Коллинзу потребовалось две недели, чтобы ознакомиться со своим новым жильём.
До поры до времени всё шло хорошо.
Как-то утром Коллинз подошёл к Утилизатору, думая, не попросить ли ему спортивный автомобиль или небольшое стадо племенного скота. Он наклонился к серой машине, протянул руку к красной кнопке…
И Утилизатор отпрянул от него в сторону.
В первую секунду Коллинзу показалось, что у него начинаются галлюцинации, и даже мелькнула мысль бросить пить шампанское перед завтраком. Он шагнул вперёд и потянулся к красной кнопке. Утилизатор ловко выскользнул из-под его руки и рысцой выбежал из комнаты.
Коллинз во весь дух припустил за ним, проклиная владельца и весь класс А. По-видимому, это было то самое одушевление, о котором говорил Лиик: владельцу каким-то способом удалось придать машине подвижность. Но нечего ломать над этим голову. Нужно только поскорее догнать машину, нажать кнопку и вызвать ребят из Контроля одушевления.
Утилизатор нёсся через зал. Коллинз бежал за нам. Младший дворецкий, начищавший массивную дверную ручку из литого золота, застыл на месте, разинув рот.
— Остановите её! — крикнул Коллинз.
Младший дворецкий неуклюже шагнул вперёд, преграждая Утилизатору путь. Машина, грациозно вильнув в сторону, обошла дворецкого и стрелой помчалась к выходу.
Коллинз успел подскочить к рубильнику, и дверь с треском захлопнулась. Утилизатор взял разгон и прошёл сквозь запертую дверь. Очутившись снаружи, он споткнулся о садовый шланг, но быстро восстановил равновесие и устремился за ограду в поле.
Коллинз мчался за ним. Если б только подобраться к нему поближе… Утилизатор внезапно прыгнул вверх. Несколько секунд он висел в воздухе, а потом упал на землю. Коллинз ринулся к кнопке. Утилизатор увернулся, разбежался и снова подпрыгнул. Он висел футах в двадцати над головой Коллинза. Потом взлетел по прямой ещё выше, остановился, бешено завертелся волчком и снова упал.
Коллинз испугался: вдруг Утилизатор подпрыгнет в третий раз, совсем уйдёт вверх и не вернётся. Когда Утилизатор приземлился, Коллинз был начеку. Он сделал ложный выпад и, изловчившись, нажал кнопку. Утилизатор не успел увернуться.
— Контроль одушевления! — торжествующе выкрикнул Коллинз.
Раздался слабый звук взрыва, и Утилизатор послушно замер. От одушевления не осталось и следа.
Коллинз вытер вспотевший лоб и сел на машину. Враги всё ближе и ближе. Надо поскорее, пока ещё есть возможность, пожелать что-нибудь пограндиознее.
Быстро, одно за другим, он попросил себе пять миллионов долларов, три функционирующих нефтяных скважины, киностудию, безукоризненное здоровье, двадцать пять танцовщиц, бессмертие, спортивный автомобиль и стадо племенного скота.
Ему показалось, что кто-то хихикнул. Коллинз поглядел по сторонам. Кругом не было ни души.
Когда он снова обернулся, Утилизатор исчез. Коллинз глядел во все глаза. А в следующее мгновение исчез и сам.
Когда он открыл глаза, то обнаружил, что стоит перед столом, за которым сидит уже знакомый ему краснолицый мужчина. Он не казался сердитым. Вид у него был скорее умиротворённый и даже меланхоличный.
С минуту Коллинз стоял молча, ему было жаль, что всё кончилось. Владелец и класс А в конце концов поймали его. Но всё-таки это было великолепно!
— Ну, — сказал наконец Коллинз, — вы получили обратно свою машину, что же вам ещё от меня нужно?
— Мою машину? — повторил краснолицый, с недоверием глядя на Коллинза. — Это не моя машина, сэр. Отнюдь не моя.
Коллинз в изумлении воззрился на него.
— Не пытайтесь обдурить меня, мистер. Вы — класс А — хотите сохранить за собой монополию, разве не так?
Краснолицый отложил в сторону бумагу, которую он просматривал.
— Мистер Коллинз, — сказал он твёрдо, — меня зовут Флайн. Я агент Союза охраны граждан. Это чисто благотворительная, лишённая всяких коммерческих задач организация, и, единственная цель, которую она преследует, — защищать лиц, подобных вам, от заблуждений, которые могут встретиться на их жизненном пути.
— Вы хотите сказать, что не принадлежите к классу А?
— Вы пребываете в глубочайшем заблуждении, сэр, — спокойно и с достоинством произнёс Флайн. — Класс А — это не общественно-социальная категория, как вы, по-видимому, полагаете. Это всего-навсего форма кредита.
— Форма чего? — оторопело спросил Коллинз.
— Форма кредита, — Флайн поглядел на часы. — Времени у нас мало, и я постараюсь быть кратким. Мы живём в эпоху децентрализации, мистер Коллинз. Наша промышленность, торговля и административные учреждения довольно сильно разобщены во времени и пространстве. Акционерное общество «Утилизатор» является весьма важным связующим звеном. Оно занимается перемещением благ цивилизации с одного места на другое и прочими услугами. Вам понятно?
Коллинз кивнул.
— Кредит, разумеется, предоставляется автоматически. Но рано или поздно всё должно быть оплачено.
Это уже звучало как-то неприятно. Оплачено? По-видимому, это всё-таки не такое высокоцивилизованное общество, как ему сначала показалось. Ведь никто ни словом не обмолвился про плату. Почему же они заговорили о ней теперь?
— Отчего никто не остановил меня? — растерянно спросил он. — Они же должны были знать, что я некредитоспособен.
Флайн покачал головой.
— Кредитоспособность — вещь добровольная. Она не устанавливается законом. В цивилизованном мире всякой личности предоставлено право решать самой. Я очень сожалею, сэр. — Он поглядел на часы и протянул Коллинзу бумагу, которую просматривал. — Прошу вас взглянуть на этот счёт и сказать, всё ли здесь в порядке.
Коллинз взял бумагу и прочёл:

Один дворец с оборудованием — 450 000 000 кр.
Услуги такелажников фирмы «Поуха минайл», а также фирмы «Максимо олф» — 111 000 кр.
Сто двадцать две танцовщицы — 122 000 000 кр.
Безукоризненное здоровье — 888 234 031 кр.

Коллинз быстро пробежал глазами весь счёт. Общая сумма слегка превышала восемнадцать биллионов кредитов.
— Позвольте! — воскликнул Коллинз. — Вы не можете требовать с меня столько. Утилизатор свалился ко мне в комнату неизвестно откуда, просто по ошибке!
— Я как раз собираюсь обратить их внимание на это обстоятельство, — сказал Флайн. — Как знать? Быть может, они будут благоразумны. Во всяком случае, попытаемся, хуже не будет.
Всё закачалось у Коллинза перед глазами. Лицо Флайна начало расплываться.
— Время истекло, — сказал Флайн. — Желаю удачи.
Коллинз закрыл глаза.
Когда он открыл их снова, перед ним расстилалась унылая равнина, опоясанная скалистой горной грядой. Ледяной ветер, налетая порывами, стегал по лицу, небо было серо-стальным.
Какой-то оборванный человек стоял рядом с ним.
— Держи, — сказал он и протянул Коллинзу кирку.
— Что это такое?
— Кирка, — терпеливо разъяснил человек. — А вон там — каменоломня, где мы с тобой вместе с остальными будем добывать мрамор.
— Мрамор?
— Ну да. Всегда найдётся какой-нибудь идиот, которому нужен мраморный дворец, — с кривой усмешкой ответил человек. — Можешь звать меня Янг. Нам некоторое время придётся поработать на пару.
Коллинз тупо поглядел на него:
— А как долго?
— Подсчитай сам, — сказал Янг. — Расценки здесь — пять-десять кредитов в месяц, и тебе будут их начислять, пока ты не покроешь свой долг.
Кирка выпала у Коллинза из рук.
Они не могут этого сделать! Акционерное общество «Утилизатор» должно понять свою ошибку! Это же их вина, что машина провалилась в Прошлое. Не могут же они этого не знать.
— Всё это — сплошная ошибка! — сказал Коллинз.
— Никакая не ошибка, — возразил Яиг. — У них большой недостаток в рабочей силе. Набирают где попало. Ну, пошли. Первую тысячу лет трудно, а потом привыкаешь.
Коллинз двинулся следом за Янгом, потом остановился.
— Первую тысячу лет? Я столько не проживу!
— Проживёшь! — заверил его Янг. — Ты же получил бессмертие. Разве забыл?
Он получил бессмертие как раз в ту минуту, когда они отняли у него машину. А может быть, они взяли её потом?
Вдруг Коллинз что-то припомнил. Странно, в том счёте, который предъявил ему Флайн, бессмертия как будто вовсе не стояло.
— А сколько они насчитали мне за бессмертие? — спросил он.
Янг поглядел на него и рассмеялся.
— Не прикидывайся простачком, приятель. Пора бы уж тебе кой-что сообразить. — Он подтолкнул Коллинза к каменоломне.
— Ясное дело, этим-то они награждают задаром.

Предел желаний

В Нью-Йорке дверной звонок раздается как раз в тот момент, когда вы удобно устроились на диване, решив насладиться давно заслуженным отдыхом. Настоящая сильная личность, человек мужественный и уверенный в себе, скажет: "Ну их всех к черту, мой дом — моя крепость, а телеграмму можно подсунуть под дверь". Но если вы похожи характером на Эдельштейна, то подумаете, что, видно, блондинка из корпуса 12С пришла одолжить баночку селитры. Или вдруг нагрянул какой-то сумасшедший кинорежиссер, желающий поставить фильм по письмам, которые вы шлете матери в Санта-Монику. (А почему бы и нет? Ведь делают фильмы на куда худших материалах?!) 
Однако на этот раз Эдельштейн твердо решил не реагировать на звонок. Лежа на диване с закрытыми глазами, он громко сказал: 
— Я никого не жду. 
— Да, знаю, — отозвался голос по ту сторону двери. 
— Мне не нужны энциклопедии, щетки и поваренные книги, сухо сообщил Эдельштейн. — Что бы вы мне не предложили, у меня это уже есть. 
— Послушайте, — ответил голос. — Я ничего не продаю. Я хочу вам кое-что дать. 
Эдельштейн улыбнулся тонкой печальной улыбкой жителя Нью-Йорка, которому известно: если вам преподносят в дар пакет, не помеченный "Двадцать долларов", то надеются получить деньги каким-то другим способом. 
— Принимать что-либо бесплатно, — сказал Эдельштейн, — я тем более не могу себе поззволить. 
— Но это действительно бесплатно, — подчеркнул голос за дверью. — Это ровно ничего не будет вам стоить ни сейчас, ни после. 
— Не интересует! — заявил Эдельштейн, восхищаясь твердостью своего характера. 
Голос не отозвался. 
Эдельштейн произнес: 
— Если вы еще здесь, то, пожалуйста, уходите. 
— Дорогой мистер Эдельштейн, — мягко проговорили за дверью, — цинизм — лишь форма наивности. Мудрость есть проницательность. 
— Он меня еще учит, — обратился Эдельштейн к стене. 
— Ну, хорошо, забудьте все, оставайтесь при своем цинизме и национальных предрассудках, зачем мне это, в конце концов? 
— Минуточку, — всполошился Эдельштейн. — Какие предрассудки? Насколько я понимаю, вы — просто голос с другой стороны двери. Вы можете оказаться католиком, или адвентистом седьмого дня, или даже евреем. 
— Не имеет значения. Мне часто приходилось сталкиваться с подобным. До свиданья, мистер Эдельштейн. 
— Подождите, — буркнул Эдельштейн. 
Он ругал себя последними словами. Как часто он попадал в ловушки, оканчивающиеся, например, покупкой за 10 долларов иллюстрированного двухтомника "Сексуальная история человечества", который, как заметил его друг Манович, можно приобрести в любой лавке за 2.98! 
Но голос уйдет, думая: "Эти евреи считают себя лучше других!.." Затем поделится своими впечатлениями с другими при очередной встрече "Лосей" или "Рыцарей Колумба", и на черной совести евреев появится новое пятно. 
— У меня слабый характер, — печально прошептал Эдельштейн. А вслух сказал: 
— Ну, хорошо, входите! Но предупреждаю с самого начала: ничего покупать не собираюсь. 
Он заставил себя подняться, но замер, потому что голос ответил: "Благодарю вас", и вслед за этим возник мужчина, прошедший через закрытую, запертую на два замка дверь. 
— Пожалуйста, секундочку, задержитесь на одну секундочку, — взмолился Эдельштейн. Он обратил внимание, что слишком сильно сжал руки и что сердце его бьется необычайно быстро. 
Посетитель застыл на месте, а Эдельштейн вновь начал думать. 
— Простите, у меня только что была галлюцинация. 
— Желаете, чтобы я еще раз вам это продемонстрировал? осведомился гость. 
— О Боже, конечно нет! Итак, вы прошли сквозь дверь! О Боже, Боже, кажется я попал в переплет! 
Эдельштейн тяжело опустился на диван. Гость сел на стул. 
— Что происходит? — прошептал Эдельштейн. 
— Я пользуюсь подобным приемом, чтобы сэкономить время, объяснил гость. — Кроме того, это обычно убеждает недоверчевых. Мое имя Чарлз Ситвел. Я полевой агент Дьявола... Не волнуйтесь, мне не нужна ваша душа. 
— Как я могу вам поверить? — спросил Эдельштейн. 
— На слово, — ответил Ситвел. — Последние пятьдесят лет идет небывалый приток американцев, нигерийцев, арабов и израильтян. Так же мы впустили больше, чем обычно, китайцев, а совсем недавно начали крупные операции на южноамериканском рынке. Честно говоря, мистер Эдельштейн, мы перегружены душами. Боюсь, что в ближайшее время придется объявить амнистию по мелким грехам. 
— Так вы явились не за мной? 
— О Дьявол, нет! Я же вам говорю: все круги ада переполнены! 
— Тогда зачем вы здесь? 
Ситвел порывисто подался вперед. 
— Мистер Эдельштейн, вы должны понять, что ад в некотором роде похож на "Юнайтед стэйтс стил". У нас гигантский размах и мы более или менее монополия. И, как всякая действительно большая корпорация, мы печемся об общественном благе и хотим, чтобы о нас хорошо думали. 
— Разумно, — заметил Эдельштейн. 
— Однако нам заказано устраивать, подобно Форду, фирменные школы и мастерские — неправильно поймут. По той же причине мы не можем возводить города будущего или бороться с загрязнением окружающей среды. Мы даже не можем помочь какой-нибудь захолустной стране без того, чтобы кто-то не поинтересовался нашими мотивами. 
— Я понимаю ваши трудности, — признал Эдельштейн. 
— И все же мы хотим что-то сделать. Поэтому время от времени, но особенно сейчас, когда дела идут так хорошо, мы раздаем небольшие премии избранному числу потенциальных клиентов. 
— Клиент? Я? 
— Никто не назовет вас грешником, — успокоил Ситвел. — Я сказал "потенциальных" — это означает всех. 
— А... Что за премии? 
— Три желания, — произнес Ситвел живо. — Это традиционная форма. 
— Давайте разберемся, все ли я понимаю, — попросил Эдельштейн. — Вы исполните три любых моих желания? Без вознаграждения? Без всяких "если" и "но"? 
— Одно "но" будет, предупредил Ситвел. 
— Я так и знал, — вздохнул Эдельштейн. 
— Довольно простое условие. Что бы вы ни пожелали, ваш злейший враг получит вдвое. 
Эдельштейн задумался. 
— То есть, если я попрошу миллион долларов... 
— Ваш враг получит два миллиона. 
— А если я попрошу пневмонию? 
— Ваш злейший враг получит двустороннюю пневмонию. 
Эдельштейн поджал губы и покачал головой. 
— Не подумайте только, что я советую вам, как вести дела, но не искушаете ли вы этим пунктом добрую волю клиента? 
— Риск, мистер Эдельштейн, но он совершенно необходим по двум причинам, — ответил Ситвел. — Видите ли, это условие играет роль обратной связи, поддерживающей гомеостаз. 
— Простите, я не совсем... 
— Попробуем по-другому. Данное условие уменьшает силу трех желаний, тем самым держа происходящее в разумных пределах. Ведь желание — чрезвычайно мощное орудие. 
— Представляю, — кивнул Эдельштейн. — А вторая причина? 
— Вы бы уже могли догадаться, — сказал Ситвел, обнажая безупречно белые зубы в некоем подобии улыбки. — Подобные пункты являются нашим, если можно так выразиться, фирменным знаком. Клеймом, удостоверяющим настоящий адский продукт. 
— Понимаю, понимаю, — произнес Эдельштейн. — Но мне потребуется некоторое время на размышление. 
— Предложение действительно в течение тридцати дней, сообщил Ситвел, вставая. — Вам стоит лишь ясно и громко произнести свое желание. Об остальном позабочусь я. 
Ситвел подошел к двери, но Эдельштейн остановил его. 
— Я бы хотел только обсудить один вопрос. 
— Какой? 
— Так случилось, что у меня нет злейшего врага. У меня вообще нет врагов. 
Ситвел расхохотался и лиловым платком вытер слезы. 
— Эдельштейн! — проговорил он. — Вы восхитительны! Ни одного врага!.. А ваш кузен Сеймур, которому вы отказались одолжить пятьсот долларов, чтобы начать бизнес по сухой чистке? Или, может быть, он ваш друг? 
~ Я не подумал о Сеймуре, — признался Эдельштейн. 
— А миссис Абрамович, которая плюется при упоминании вашего имени, потому что вы не женились на ее Марьери? А Том Кэссиди, обладатель полного собрания речей Геббельса? Он каждую ночь мечтает перебить всех евреев, начиная с вас... Эй, что с вами? 
Эдельштейн сидел на диване, внезапно побелел и вновь сжал руки. 
— Мне и в голову не приходило... — пробормотал он. 
— Никому не приходит, — успокоил Ситвел. — Не огорчайтесь и не принимайте близко к сердцу. Шесть или семь врагов — пустяки. Могу вас заверить, что это ниже среднего уровня. 
— Имена остальных! — потребовал Эдельштейн, тяжело дыша. 
— Я не хочу говорить вам. Зачем лишние волнения? 
— Но я должен знать, кто мой злейший враг! Это Кэссиди? Может купить ружье? 
Ситвел покачал головой. 
— Кэссиди — безвредный полоумный лунатик. Он не тронет вас и пальцем, поверьте мне. Ваш злейший враг — человек по имени Эдуард Самуэль Манович. 
— Вы уверены? — спросил потрясенный Эдельштейн. 
— Абсолютно. 
— Но Манович мой лучший друг! 
— А также ваш злейший враг, — произнес Ситвел. — Иногда так бывает. До свидания, мистер Эдельштейн, желаю вам удачи со всеми тремя желаниями. 
— Подождите! — закричал Эдельштейн. Он хотел задать миллион вопросов, но находился в таком замешательстве, что сумел только спросить: — Как случилось, что ад переполнен? 
— Потому что безгрешны лишь небеса. 
Ситвел махнул рукой, повернулся и вышел через закрытую дверь. 
Эдельштейн не мог прийти в себя несколько минут. Он думал об Эдди Мановиче. Злейший враг!.. Смешно, в аду явно ошиблись. Он знал Мановича почти двадцать лет, каждый день встречался с ним, играл в шахматы. Они вместе гуляли, вместе ходили в кино, по крайней мере раз в неделю вместе обедали. 
Правда, конечно, Манович иногда разевал свой большой рот и переходил границы благовоспитанности. 
Иногда Манович бывал груб. 
Честно говоря, Манович часто вел себя просто оскорбительно. 
— Но мы друзья, — обратился к себе Эдельштейн. — Мы друзья, не так ли? 
Он знал, что есть простой способ проверить это — пожелать себе миллион долларов. Тогда у Мановича будет два миллиона долларов. Ну и что? Будет ли. его, богатого человека, волновать, что его лучший друг еще богаче? 
Да! И еще как! Ему всю жизнь не будет покоя из-за того, что Манович разбогател на его, Эдельштейна, желании. 
"Боже мой! — думал Эдельштейн. — Час назад я был бедным, но счастливым человеком. Теперь у меня есть три желания и враг". 
Он обхватил голову руками. Надо хорошенько поразмыслить. 
На следующей неделе Эдельштейн договорился на работе об отпуске и день и ночь сидел над блокнотом. Сперва он не мог думать ни о чем, кроме замков. Замки гармонировали с желаниями. Но, если приглядеться, это не так просто. Имея замок средней величины с каменными стенами в десять футов толщиной, землями и всем прочим, необходимо заботиться о его содержании. Надо думать об отоплении, плате прислуге и так далее. 
Все сводилось к деньгам. 
"Я могу содержать приличный замок на две тысячи в неделю, — прикидывал Эдельштейн, быстро записывая в блокнот цифры. 
— Но это значит; что Манович будет содержать два замка по четыре тысячи долларов в неделю!" 
Наконец, Эдельштейн перерос замки; мысли его стали занимать путешествия. Может, попросить кругосветное? Но что-то не хочется. А может, провести лето в Европе? Хотя бы двухнедельный отдых в Фонтенбло или в Майами-Бич, чтобы успокоить нервы? Но тогда Манович отдохнет вдвое краше! 
Уж лучше остаться бедным и лишить Мановича возможных благ. 
Лучше, но не совсем. 
Эдельштейн все больше отчаивался и злился. Он говорил себе: "Я идиот, откуда я знаю, что все это правда? Хорошо, Ситвел смог пройти сквозь двери; но разве он волшебник? Может, это химера". 
Он сам удивился, когда встал и громко и уверенно произнес: 
— Я желаю двадцать тысяч долларов! Немедленно! 
Он почувствовал мягкий толчок. А вытащив бумажник, обнаружил в нем чек на 20 000 долларов. 
Эдельштейн пошел в банк и протянул чек, дрожа от страха, что сейчас его схватит полиция. Но его просто спросили, желает ли он получить наличными или положить на свой счет. 
При выходе из банка он столкнулся с Мановичем, чье лицо выражало одновременно испуг, замешательство и восторг. 
Эдельштейн в расстроенных чувствах пришел домой и остаток дня мучался болью в животе. 
Идиот! Он попросил лишь жалких двадцать тысяч! А ведь Манович получил сорок! 
Человек может умереть от раздражения. 
Эдельштейн впадал то в апатию, то в гнев. Боль в животе не утихала — похоже на язву. Все так несправедливо! Он загоняет себя в могилу, беспокоясь о Мановиче! 
Но зато он понял, что Манович действительно его враг. Мысль, что он собственными руками обогащает своего врага, буквально убивала его. 
Он сказал себе: "Эдельштейн! Так больше нельзя. Надо позаботиться об удовлетворении". 
Но как? 
И тут это пришло к нему. Эдельштейн остановился. Его глаза безумно забегали, и, схватив блокнот, он погрузился в вычисления. Закончив, он почувствовал себя лучше, кровь прилила к лицу — впервые после визита Ситвела он был счастлив! 
— Я желаю шестьсот фунтов рубленой цыплячьей печенки! 
Несколько порций рубленой цыплячьей печенки Эдельштейн съел, пару фунтов положил в холодильник, а остальное продал по половинной цене, заработав на этом 700 долларов. Оставшиеся незамеченными 75 фунтов прибрал дворник. Эдельштейн от души смеялся, представляя Мановича, по шею заваленного печенкой. 
Радость его была недолгой. Он узнал, что Манович оставил десять фунтов для себя (у этого человека всегда был хороший аппетит), пять фунтов подарил неприметной маленькой вдовушке, на которую хотел произвести впечатление, и продал остальное за 2000 долларов. 
"Я слабоумный, дебил, кретин, — думал Эдельштейн. Из-за минутного удовлетворения потратить желание, которое стоит, по крайней мере, миллион долларов! И что я с этого имею? Два фунта рубленой цыплячьей печенки, пару сотен долларов и вечную дружбу с дворником!" 
Оставалось одно желание. 
Теперь было необходимо воспользоваться им с умом. Надо попросить то, что ему, Эдельштейну, хочется отчаянно — и вовсе не хочется Мановичу. 
Прошло четыре недели. Однажды Эдельштейн осознал, что срок подходит к концу. Он истощил свой мозг и для того лишь, чтобы убедиться в самых худших подозрениях: Манович любил все, что любил он сам. Манович любил замки, женщин, деньги, автомобили, отдых, вино, музыку... 
Эдельштейн молился: 
— Господи, Боже мой, управляющий адом и небесами, у меня было три желания, и я использовал два самым жалким образом. Боже, я не хочу быть неблагодарным, но спрашиваю тебя, если человеку обеспечивают исполнение трех желаний, может ли он сделать что-нибудь хорошее для себя, не пополняя при этом карманов Мановича, злейшего врага, который запросто всего получает вдвое? 
Настал последний час. Эдельштейн был спокоен как человек, готовый принять судьбу. Он понял, что ненависть к Мановичу была пустой, недостойной его. С новой и приятной безмятежностью он сказал себе: "Сейчас я попрошу то, что нужно лично мне, Эдельштейну". 
Эдельштейн встал и выпрямился. 
— Это мое проследнее желание. Я слишком долго был холостяком. Мне нужна женщина, на которой я могу жениться. Она должна быть среднего роста, хорошо сложена, конечно, и с натуральными светлыми волосами. Интеллигентная, практичная, влюбленная в меня, еврейка, разумеется, но тем не менее сексуальная и с чувством юмора... 
Мозг Эдельштейна внезапно заработал на бешеной скорости: 
— А особенно, — добавил он, — она должна быть... не знаю, как бы это повежливее выразиться... она должна быть пределом, максимумом, который только я хочу и с которым могу справиться, я говорю исключительно в плане интимных отношений. Вы понимаете, что я имею в виду, Ситвел? Деликатность не позволяет мне объяснить вам более подробно, но если дело требует того... 
Раздалось легкое, однако какое-то сексуальное постукивание в дверь. Эдельштейн, смеясь, пошел открывать. 
"Двадцать тысяч долларов, два фунта печенки и теперь это! Манович, — подумал он, — ты попался! Удвоенный предел желаний мужчины... Нет, такого я не пожелал бы и злейшему врагу — но я пожелал!" 

С божьей помощью

Есть во Вселенной планета Аталла. И на ней — громадная гора Санито, у подножия которой, в долинах, где климат умеренный и благоприятный, процветают различные цивилизации. Вершина же Санито закована в вечные льды, а по склонам то и дело сходят лавины. Склоны эти не просто круты — они почти отвесны, и среди голых скал там зияют бездонные пропасти. 
Ни один человек не бывал на вершине Санито. Она считается неприступной. Даже холмы в ее предгорьях словно бросают вызов альпинистам. Однако, как гласит легенда, некогда одному святому удалось-таки на эту гору подняться, ибо святость этого человека за долгие годы достигла уровня божественности — а все благодаря усиленной и однонаправленной концентрации всех его духовных сил. 
Этот новоявленный бог, до своего вознесения на Санито известный среди местного населения под именем Шельмо, вырубил в гранитной щеке горы пещеру, сделал себе ложе из ледяных глыб и сплел из лишайников коврик для медитации. Ничего более ему не требовалось — ведь он научился вырабатывать вполне достаточно энергии и внутреннего тепла для своей жизнедеятельности. 
Шельмо решил провести на вершине Санито несколько тысячелетий и как следует попрактиковаться в применении однонаправленной концентрации, хотя и без того неплохо владел этим мастерством, и оно даже принесло ему титул бога. Но достигнутые результаты его не удовлетворяли. Он полагал, что может еще отточить свое умение. 
Проходили века. Возникали и исчезали цивилизации, но Шельмо было не до того: для достижения по-настоящему полноценной концентрации времени требуется чрезвычайно много. С другой стороны, Шельмо понимал, что, возможно, проявляет некоторый эгоизм по отношению к живущим по соседству народам — нужно же ему, богу, как-то присматривать за людьми, а он забывает о них, все свое время без остатка посвятив любимому занятию. Но потом Шельмо рассудил здраво: во-первых, богам закон не писан, а во-вторых, времени впереди еще более чем достаточно и вполне можно успеть проявить себя как высоконравственное божество разумеется, когда ему удастся полностью овладеть наконец мастерством однонаправленной концентрации. 
Для бога, желающего ото всего отрешиться, гора Санито была местом поистине идеальным. Рев бурь и грохот лавин создавали отличный звуковой фон, а клубящиеся белые облака и темные тучи являли собой отличный объект для медитаций. И расположена пещера Шельмо была так высоко, что людские молитвы редко достигали его ушей. Заглушенные воем ветров и толщей снегов, они казались Шельмо скорее печальными стонами или вздохами, не имевшими к нему отношения. 
Однако даже богам не дано вечно оставаться в стороне от мирских дрязг. Какое-то время, конечно, можно продержаться, но в итоге тебя все-таки достанут земными проблемами. 
И вот как-то раз человек из нижнего мира застал-таки Шельмо врасплох, взобравшись на неприступную вершину и отыскав его пещеру. (Но Шельмо, разумеется, никакого удивления по этому поводу не выказал — боги ведь никогда не удивляются. И все же это было для него неожиданно.) 
Человек пал перед божеством ниц и принялся возносить ему длиннющую молитву. 
— Да-да, спасибо большое, — прервал его Шельмо. — Скажи лучше, как ты сюда попал? Ведь считается, что взобраться на Санито не может никто, кроме богов. Ты случайно не бог в человечьем обличье? 
— Нет, — сказал человек. — Я обыкновенный человек. И зовут меня Дэн. Мне помогли подняться на такую высоту как мои собственные добродетели и благочестие, так и молитвы людей, которые там, внизу, поклоняются тебе. 
— Ясно, — промолвил Шельмо. — Не хочешь ли присесть с дороги? Вот и подходящая ледяная глыба. Надеюсь, ты достаточно хорошо владеешь терморегуляцией? 
— Да, конечно! — отвечал Дэн. — Ведь это один из самых легких шагов на пути к высшей духовности. 
— Ты прав, — согласился Шельмо. — Ну, рассказывай, зачем ко мне пожаловал? 
Дэн поудобнее уселся на ледяную глыбу, поправил одежду и сказал: 
— Господи, мы, твои верующие, молим тебя о помощи! Без твоего вмешательства мы вскоре будем уничтожены, стерты с лица Аталлы. 
— Да? И что же у вас случилось? — спросил Шельмо. — Надеюсь, что-то серьезное? Я не люблю, когда меня отвлекают по пустякам. 
— Все дело в проклятых стальных крабах! — воскликнул Дэн. Самопрограммирующиеся механические вампиры тоже, конечно, не подарок. Да и медные скорпионы со взрывающимися хвостами несколько поднадоели. Но основное все-таки крабы. Эти чертовы автоматы научились сами себя воспроизводить! Мы один завод разрушим, так тут же появляется десяток новых! Чертовы твари заполонили наши дома, улицы, их полно даже в храмах! Они созданы как убийцы, и сейчас мы им явно проигрываем. 
— А в мое время на Аталле ничего подобного не было, — заметил Шельмо. Откуда же эти крабы взялись? 
— Ну... — начал Дэн, — тебе ведь, наверное, известно, что сейчас на Аталле царит мир. Но еще в самом недавнем прошлом некоторые страны продолжали друг с другом воевать, тогда-то и были изобретены стальные крабы. А через некоторое время они вырвались из-под контроля людей и мгновенно распространились сперва на территории той страны, где были созданы, а потом и по всему миру. Крабы размножались быстрее, чем их успевали уничтожать. Мы, разумеется, совершили большую глупость, но... теперь просто пропадаем! Господи, умоляю, яви свою милость, помоги нам! Сделай хоть что-нибудь! 
Несмотря на добровольное отшельничество, Шельмо все-таки чувствовал себя чем-то обязанным этим людям — "его верующим", как они себя называли. 
— Ну хорошо, я это улажу, — сказал он, — но сможете ли вы впоследствии сами о себе позаботиться, а меня оставить в покое? 
— О, конечно! — воскликнул Дэн. — Мы абсолютно уверены, что человеческое общество способно управлять собою. Мы, люди, хотим сами ковать свою судьбу! Мы считаем оправданным отделение церкви от государства. Вот только... чертовы крабы, к сожалению, вырвались из-под контроля! 
Шельмо всесторонне изучил проблему "чертовых крабов", включив Великое Знание, которым теперь (в качестве бога) располагал. Внизу действительно были серьезные неприятности. 
Разумеется, он мог бы запросто сотворить чудо, и все крабы тут же исчезли бы — богу это раз плюнуть! — однако Совет Божественной Этики вряд ли одобрил бы столь прямое вмешательство в жизнь людей. Подобные "чудеса" обычно приводят к возникновению суеверий, и Шельмо пришлось создать некий вирус — люди, между прочим, так и не сумели разобраться в его происхождении, — который разрушал микросхемы не только стальных крабов, но и медных скорпионов и механических вампиров. Умело манипулируя вирусом на генетическом уровне, Шельмо заставил его уничтожать только вредные для человека автоматы, а потом подвергнуться саморазрушению. 
Когда дело было сделано, Шельмо быстренько прервал словоизлияния ликующего Дэна и заявил: 
— Знаешь, я не против потрудиться разок на благо человечества. В конце концов, я ведь и сам когда-то был одним из вас. Но теперь очень прошу на какое-то время оставить меня в покое: мне нужно наконец как следует сосредоточиться и достигнуть максимальной однонаправленной концентрации. 
Итак, Дэн вернулся назад, в мир людей, а Шельмо опять с головой погрузился в любимое занятие. 
Шли годы, но Шельмо они казались мгновениями, и, когда Дэн снова возник на пороге его пещеры, он удивленно спросил: 
— Снова ты? Так скоро? Что случилось теперь? Неужели я тогда не всех крабов уничтожил? 
— Всех, слава тебе, господи, — ответствовал Дэн. 
— Тогда в чем дело? 
— Видишь ли, некоторое время мы вполне успешно жили в мире и покое, но потом опять начались неприятности. 
— Неприятности? Вы снова стали воевать друг с другом? 
— Нет, войн мы избежали. Стряслась совсем иная беда, но не менее страшная. У нас имелись огромные бетонные резервуары для хранения ядерного и химического оружия, которое ныне вышло из употребления. По мнению специалистов, угрожать нам это ничем не могло. Но потом что-то все-таки внутри этих озер произошло: началась неведомая ученым мутация и зародилась некая новая и, надо сказать, весьма агрессивная форма жизни... 
— Итак, вы создали новую разновидность живых существ? — молвил Шельмо. Как бы случайно, по ошибке, но тем не менее! И теперь вам нужен бог, чтобы разрешить создавшуюся проблему. Вам, верно, несладко пришлось? 
Дэн кивнул: 
— Да уж! Из этих искусственных озер поползла живая, полужидкая субстанция, пожиравшая все на своем пути и быстро заполонявшая планету; эта... тварь повсюду рассыпает свои споры, заражая людей, и скоро Аталла исчезнет под ее покровом. И у нас, увы, нет средства, чтобы остановить этот кошмар. Если ты нам не поможешь, господи, мы приговорены! 
— Вы, глупцы, упорно продолжаете ошибаться на одном и том же месте, сказал Шельмо. — Неужели так трудно было сделать выводы из истории со стальными крабами? 
— Ты прав, но уж на этот раз мы выводы сделаем наверняка! — воскликнул Дэн. — Весь мир в страхе и тревоге ждет конца! Но поскольку мы, к счастью, пока что не успели себя уничтожить, может быть, ты сумеешь помочь нам еще разок? Мне кажется, уж после этого-то мы определенно изберем путь прогресса и построим новый, куда лучший мир! 
Шельмо снова включил Великое Знание и всесторонне обследовал создавшуюся ситуацию. Радиоактивная тварь неведомого химического состава выглядела действительно устрашающе — ее оранжево-черные кляксы испятнали уже большую часть сине-зеленых просторов красавицы Аталлы. 
Будучи богом, Шельмо имел несколько возможностей решить эту задачу. Он сделал новоявленное химическое чудовище чувствительным к нехватке нобелия, неустойчивого радиоактивного изотопа, относящегося к актиноидам, а затем неким чудесным образом удалил с планеты Аталла весь нобелий. (Шельмо, в общем, любил порой пошутить. И, разумеется, собирался позднее вернуть все на свои места.) 
Радиоактивная тварь погибла мгновенно А Дэн сумел вымолвить лишь: 
— Благодарю тебя, господи! — И правда, где найти слова, чтобы выразить безграничную благодарность тому, кто только что вторично спас человечество от гибели? 
Затем Дэн, естественно, вернулся в свой мир, а Шельмо — к любимому занятию. 
Он вроде бы еще и сосредоточиться не успел — глядь, а этот Дэн опять на пороге! 
— Ты же только что был здесь! — воскликнул Шельмо. 
— С тех пор уж полвека прошло, — возразил Дэн. 
— Но это же ничтожно мало! 
— Ты прав, господи, — смиренно признал Дэн. — Молю тебя: прости, что я снова нарушаю твой покой! Не за себя молю, но за весь народ — твой народ, господи! — ибо он, беспомощный, обречен на страдания. 
— А на этот раз что случилось? Очередное ваше изобретение вышло из-под контроля? Дэн покачал головой: 
— На сей раз всему виной паратиды. Я знаю, тебя не интересует земная политика, но позволь, я все же немного поясню. Паратиды — одна из основных политических партий в нашей стране. Они выступают за свободу, равенство и справедливость по отношению ко всем вне зависимости от расовой и половой принадлежности или религиозных убеждений. Во всяком случае, мы так думали. Но когда паратиды пришли к власти, стало ясно, что нас жестоко обманули! На самом деле они оказались беспринципными авторитаристами, фанатичными циниками и... 
— Довольно, я понял, — прервал его Шельмо — Но вы-то почему позволили таким людям прийти к власти? 
— Они обманули нас своими пропагандистскими посулами! А может, они и сами верили собственной лжи... Не знаю уж, что в них страшнее — цинизм, или слепой фанатизм, или то и другое. Известно одно: они уже отменили все грядущие выборы и провозгласили себя единственными и постоянными гарантами некоей будущей утопии. В их партии состоит менее трети всего населения планеты, однако паратиды уже создали настоящее царство страха. 
— Но почему же вы не оказали им сопротивления? — спросил Шельмо. 
— Но оружие-то в их руках! И это их солдаты маршируют по улицам! Ужасные вещи рассказывают также об их камерах пыток. . Они уже бросили в застенки тысячи людей! Запрещена любая культурная деятельность; можно лишь сочинять вариации на одобренные правительством музыкально-патриотические темы. И мы, беспомощные, оказались полностью в их власти! Только ты один, господи, можешь спасти нас! 
Шельмо задумался. 
— Интересно, можно ли отыскать примеры божественного вмешательства в политические дела людей? — спросил он. 
— Разумеется! И немало! Многочисленные сведения об этом имеются в наших древних религиозных анналах... 
— А в этих анналах не говорится, какова в подобных случаях божественная судебная процедура? 
— Господь поразил неправых. 
— Как же он определил, где правые, а где неправые? Дэн подумал и сказал: 
— Иногда люди посылают своего пророка с конкретной жалобой непосредственно к богу — как вот меня,например. 
— Нет, этого недостаточно, — заявил Шельмо. — Ведь необходимо выслушать доводы и противоположной стороны. 
— Но ведь ты мог бы узнать, где истина, включив свое Великое Знание! подсказал Дэн. 
— Нельзя, — возразил Шельмо. — Великое Знание годится только в том случае, когда оперируешь фактами, а не мнениями. 
— Ну тогда делай, как сочтешь нужным, — сказал Дэк. 
— Хорошо, — кивнул головой Шельмо и вдруг застыл, прищурив глаза из-за чрезвычайно интенсивной внутренней концентрации. Невидимое глазу энергетическое поле со звоном окутало его. У Дэна даже волосы встали дыбом. Пещеру вдруг залил зловещий красный свет, который то слабел, то становился ярче, точно его интенсивность регулировалась с помощью какого-то дьявольского реостата. Потом свет погас совсем, и пещера приняла свой обычный вид. 
— Кончено, — устало вымолвил Шельмо. 
И Дэн услышал, как с Аталлы донесся страшный вопль — в нем слились печаль и ярость, гнев и тоска, — и так он был силен, что, в отличие от людских молитв, сумел достичь даже пещеры Шельмо. 
— Что же ты сделал, господи? — пролепетал Дэн. 
— Я принял самое простое решение. Теперь все паратиды исчезли. 
— Что значит "исчезли"? 
— Пожалуй, это можно назвать и убийством, — спокойно ответил Шельмо, — но я предпочитаю говорить, что они исчезли. Или — что их количество стремится к нулю. В общем, больше у вас с ними неприятностей не будет. Все ваши проблемы решены. 
Дэну понадобилось некоторое время, чтобы осознать случившееся, и ужас постепенно объял его — он понял: Шельмо только что уничтожил треть населения планеты! 
— Тебе не следовало их убивать! — воскликнул он. — По большей части-это были вовсе не такие уж плохие люди. Просто они, как последние дураки, следовали за своими вождями, и... 
— Надо было других вождей себе выбирать! — наставительно заметил Шельмо. 
— Но в этой партии состояли даже некоторые члены моей семьи! 
— Прими мои соболезнования. Зато теперь все ваши враги уничтожены, верно? И не существует никаких препятствий для построения на Земле общества справедливости! Впрочем, если помехи все же возникнут, можешь свободно обращаться ко мне. И, пожалуйста, передай это людям, — великодушно предложил Шельмо. 
— А как же! Непременно передам всем нациям и "Народам! — пообещал Дэн. 
— Вот и прекрасно! Скажи, что отныне я полностью в распоряжении своих верующих, решения принимаю быстро и буду рад помочь тому, кто сам себе помочь не может. Но помогать буду, разумеется, по-своему. 
Дэн низко поклонился и поспешил уйти. А Шельмо с удовольствием позволил себе выпить чашку чая — первую за долгие столетия. Он даже промурлыкал несколько тактов какой-то песенки, которую певал, еще будучи человеком. Потом он включил Великое Знание и заглянул в будущее Аталлы. Он внимательно изучил ближайшие лет полтораста и понял, что утопии эти люди так и не создали. Однако жили они, в общем, неплохо. По крайней мере, не хуже, чем можно было предполагать. 
И никто больше за этот период к нему за помощью не обратился. 
Он отключил Великое Знание и устроился поудобнее на своем ложе из ледяных глыб, намереваясь как следует и надолго предаться однонаправленной концентрации. И уж на сей раз выполнить наконец все предписания! 

О высоких материях

Мортонсон прогуливался тихо-мирно по безлюдным предгорьям Анд, никого не трогал, как вдруг его ошарашил громоподобный голос, исходивший, казалось, отовсюду и в то же время ниоткуда. 
— Эй, ты! Ответь-ка, что в жизни главное? 
Мортонсон замер на ходу, буквально оцепенел, его аж в испарину бросило: редкостная удача — общение с гостем из космоса, и теперь многое зависит от того, удачно ли ответит он на вопрос. 
Присев на первый же подвернувшийся валун, Мортонсон проанализировал ситуацию. Задавший вопрос — кем бы он ни был, этот космический гость, наверняка догадывается, что Мортонсон — простой американец, понятия не имеет о главном в жизни. Поэтому в своем ответе надо скорее всего проявить понимание ограниченности земных возможностей, но следует отразить и осознание того, что со стороны гостя вполне естественно задавать такой вопрос разумным существам, в данном случае — человечеству, представителем которого случайно выступает Мортонсон, хотя плечи у него сутулые, нос шелушится от загара, рюкзак оранжевый, а пачка сигарет смята. С другой стороны, не исключено, что подоплека у вопроса совсем иная: вдруг, по мнению Пришельца, самому Мортонсону и впрямь кое-что известно насчет главного в жизни, и это свое прозрение он, Мортонсон, способен экспромтом изложить в лаконичной отточенной фразе. Впрочем, для экспромта вроде бы уж и время миновало. Привнести в ответ шутливую нотку? Объявить голосу: "Главное в жизни — это когда голос с неба допрашивает тебя о главном в жизни!" И разразиться космическим хохотом. А вдруг тот скажет: "Да, такова сиюминутная действительность, но что же все-таки в жизни главное?" Так и останешься стоять с разинутым ртом, и в морду тебе шлепнется тухлое эктоплазменное яйцо: воспросивший подымет на смех твою самооценку, самомнение, самодовольство, бахвальство. 
— Ну как там у тебя идут дела? — поинтересовался Голос. 
— Да вот работаю над вашей задачкой, — доложил Мортонсон. Вопросик-то трудный. 
— Это уж точно, — поддержал Голос. 
Ну, что же в этой поганой жизни главное? Мортонсон перебрал в уме кое-какие варианты. Главное в жизни — Его Величество Случай. Главное в жизни — хаос вперемешку с роком (недурно пущено, стоит запомнить). Главное в жизни — птичий щебет да ветра свист (очень мило). Главное в жизни — это когда материя проявляет любознательность (чьи это слова? Не Виктора ли Гюго?). Главное в жизни — то, что тебе вздумалось считать главным. 
— Почти расщелкал, — обнадежил Мортонсон. 
Досаднее всего сознавать, что можешь выдать неправильный ответ. Никого еще ни один колледж ничему не научил: нахватаешься только разных философских изречений. Беда лишь, стоит закрыть книгу — пиши пропало: сидишь ковыряешь в носу и мечтаешь невесть о чем. 
А как отзовется пресса? 
"Желторотый американец черпал из бездонного кладезя премудрости и после всего проявил позорную несамостоятельность". 
Лопух! Любому неприятно было бы угодить в подобный переплет. Но что же в жизни главное? 
Мортонсон загасил сигарету и вспомнил, что она у него последняя. Тьфу! Только не отвлекаться! Главное в жизни — сомнение? Желание? Стремление к цели? Наслаждение? 
Потерев лоб, Мортонсон громко, хоть и слегка дрожащим голосом, выговорил: 
— Главное в жизни — воспламенение! 
Воцарилась зловещая тишина. Выждав пристойный по своим понятиям срок, Мортонсон спросил: 
— Э-э, угадал я или нет? 
— Воспламенение, — пророкотал возвышенный и могущественный Глас. Чересчур длинно. Горение? Тоже длинновато. Огонь? Главное в жизни — огонь! Подходит! 
— Я и имел в виду огонь, — вывернулся Мортонсон. 
— Ты меня действительно выручил, — заверил Голос. — Ведь я прямо завяз на этом слове! А теперь помоги разобраться с 78-м по горизонтали. Отчество изобретателя бесфрикционного привода для звездолетов, четвертая буква Д. Вертится на языке, да вот никак не поймаю. 
По словам Мортонсона, тут он повернулся кругом и пошел себе восвояси, подальше от неземного Гласа и от высоких материй.